Михаил Окользин – Медвежий Удел (страница 1)
Михаил Окользин
Медвежий Удел
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЛЕТО ГОСПОДНЕ 1994-е
Глава 1. Дорога в никуда
Май в тот год выдался холодным и безнадежным.
Снег сошел только к середине апреля, оставив после себя чавкающую грязь на разбитых дорогах и ржавые потеки на стенах панельных пятиэтажек. В райцентре, название которого Антон Князев давно перестал произносить вслух, весна пахла соляркой, мокрым бетоном и кислым пивом из ларька у автовокзала.
Антон сидел на перевернутом ящике в гараже и смотрел, как догорает костерок из старых автомобильных покрышек. Черный, жирный дым поднимался к ржавому козырьку и уходил в низкое серое небо. В гараже пахло жженой резиной, машинным маслом и безнадегой.
Ему было тридцать два. Он выглядел на сорок.
Война закончилась для него год назад, но он все еще просыпался по ночам от каждого резкого звука. Соседский «Запорожец», чихающий во дворе, заставлял его вжиматься в матрас и нашаривать под подушкой нож, которого там давно не было. Жена? Не было жены. Друзья? Разъехались кто куда, кто в могилу. Работа? Смешно.
Завод, на котором он проработал три месяца после возвращения, встал еще в январе. Зарплату не платили с ноября. Рабочие разобрали станки на металлолом и сдали в пункт приема. Антон тоже сдал бы, но опоздал — все уже растащили. Остался только этот гараж, доставшийся от покойного отца, да старый мотоцикл «Иж», который не заводился с прошлого лета.
В кармане его промасленной куртки лежало тридцать семь тысяч рублей. Месяц назад на них можно было купить две буханки хлеба. Сейчас, после очередного скачка цен, хватило бы на полторы. И то если брать самый дешевый, серый, с комбикормовой мукой.
Он закурил «Беломор». Папироса была последней. Дым обжег горло, но Антон не почувствовал. Он вообще мало что чувствовал в последнее время. Как будто внутри что-то перегорело — как проводка в старом щитке.
— Князев! Живой?
Голос раздался от ворот. Антон не обернулся. Он узнал этот голос. Лёха Кочнев по кличке Кочан. Служили вместе в разведроте. Выжили оба — чудом. Виделись после дембеля всего пару раз. Кочан был из тех, кто умел крутиться в любой ситуации. Нечистый на руку, но не предатель. Сейчас такие ценились дороже честных.
— Живой пока, — ответил Антон, не поворачивая головы.
Кочан зашел в гараж, поежился от холода, оглядел убогую обстановку: верстак, заваленный ржавым инструментом, пустые бутылки в углу, матрас на полу. Ничего не сказал. Только хмыкнул.
— Дело есть, — сказал он, присаживаясь на корточки у костерка. — Нормальное. На лето.
Антон повернул голову. Кочан похудел, но держался бодро. Одет был в чистую, хоть и дешевую, куртку-пуховик. На руке — часы «Электроника». Устроился, значит.
— Что за дело?
— Заповедник «Медвежий Удел». Знаешь?
— Слыхал. На севере области. Глухомань.
— Она самая. Там егерь нужен на сезон. С мая по сентябрь. Платить будут копейки, но жилье дают, кормят от пуза. Работа — оленей пасти, за порядком следить, браконьеров гонять. Ты ж у нас охотник, лес знаешь. Самое то.
Антон затянулся, выдохнул дым в сторону. Мысли ворочались медленно, как лед на реке весной.
— Почему сам не едешь?
Кочан усмехнулся.
— У меня бизнес. Ларьки. Жена беременная. А ты, Антоха, тут сгниешь к чертям. Я ж вижу.
Антон промолчал. Кочан был прав. Еще пара месяцев такой жизни — и он либо сопьется, либо повесится на балке в этом самом гараже. Третий вариант не просматривался.
— Кто заправляет? — спросил он.
— Фомич. Степан Фомич Коробов. Лесничий. Мужик жесткий, но слово держит. Я с ним прошлым летом работал, шабашили на лесоповале. Он просил найти человека. Я про тебя вспомнил.
— Что ему нужно?
— Работящий, непьющий, без баб. Там, говорит, женщина еще будет, ученая какая-то, от Академии наук. Ей помогать по мелочи. Но жить будете на разных кордонах, не пересечетесь почти. Ты на дальнем, она на центральном.
Антон кивнул. Женщина его не пугала. Пугало другое — тишина. Долгая, тягучая тишина мирной жизни, в которой его мысли становились слишком громкими. Но лес — это другое. В лесу он всегда умел дышать.
— Когда выезжать?
— Послезавтра. Автобусом до райцентра, там Фомич встретит. Дальше на его «козле» до кордона. Документы я уже передал, тебя ждут. Ну что, едешь?
Антон бросил окурок в костер. Тот зашипел и погас.
— Еду.
Вечером он собрал вещи.
Вещей было немного. Старый армейский вещмешок, в него вошли: смена белья, свитер грубой вязки, ушанка, портянки, охотничий нож в потертых ножнах, фляжка (пустая), пачка соли в тряпице, спички в целлофане. Из документов — паспорт с пропиской в уже несуществующей квартире и военный билет с отметкой «уволен в запас».
Он обошел гараж, прикасаясь к вещам, как прощаются с живыми. Верстак отца, на котором тот учил его точить ножи. Старая покрышка, на которой он спал, когда вернулся с войны и не мог находиться в четырех стенах. Фотография матери, приклеенная скотчем к стене, — единственное, что он взял с собой.
Ночью он почти не спал. Лежал на матрасе, смотрел в потолок, слушал, как где-то далеко лают собаки и играет музыка из чьего-то открытого окна. «Ласковый май». Про розы, которые завяли.
Он думал о том, что уезжает в никуда. Что его жизнь — это череда отъездов в никуда. Сначала в армию, потом на войну, потом сюда, в гараж, теперь — в лес. Он нигде не задерживался. Нигде не пускал корней. Может, так и надо. Может, корни — это для тех, кто умеет жить, а не выживать.
Утром он запер гараж на висячий замок, ключ сунул под кирпич у входа. На автовокзале купил билет до райцентра — последние деньги ушли на него. В буфете взял стакан чая без сахара и пирожок с ливером. Съел, глядя в окно на серую площадь с памятником Ленину.
Автобус был старый, «Икарус», с продавленными сиденьями и запахом бензина в салоне. Кроме Антона, ехали еще несколько человек: бабка с мешками, мужик в кепке, спавший с открытым ртом, и молодая женщина с ребенком, который всю дорогу плакал.
Антон сел у окна, прижался лбом к холодному стеклу и смотрел, как проплывают мимо поля, перелески, брошенные деревни с черными глазницами окон. Россия 1994 года была похожа на человека после тяжелой болезни: еще жива, но уже не верит, что встанет.
Через шесть часов автобус, кашляя и чихая, вполз в райцентр. Это было место, которое даже по меркам провинции казалось краем земли. Двухэтажные деревянные бараки, покосившийся забор райпо, лужи, в которых отражалось низкое небо. На остановке стоял только один человек — коренастый мужик лет пятидесяти в брезентовой куртке и высоких сапогах. Рядом с ним — зеленый «уазик» с брезентовым верхом.
— Князев? — спросил мужик без приветствия.
— Он самый.
— Фомич. Залезай.
Дорога до заповедника заняла еще три часа. Сначала ехали по грейдеру, потом свернули на лесную колею, разбитую лесовозами. «Уазик» трясло так, что Антон пару раз приложился головой о стойку. Фомич молчал, сосредоточенно крутил баранку, объезжая ямы.
Антон смотрел в окно. Лес становился все гуще, все темнее. Сосны, ели, березы — сплошной стеной. Иногда мелькали просветы, и тогда открывалась бескрайняя, холодная, равнодушная красота северной тайги.
— Ученая уже приехала, — вдруг сказал Фомич, не отрывая взгляда от дороги. — Гордеева. Вера. Биолог. Будет снежного барса изучать.
— Тут есть барсы? — удивился Антон.
— Должны быть. Она говорит — есть. Я за двадцать лет ни одного не видел. Но ей виднее, она ученая.
Он сделал паузу, потом добавил:
— Ты с ней особенно не якшайся. Она баба городская, нервная. Ей работать надо, тебе работать надо. На разных кордонах жить будете. Ты на Дальнем, она на Центральном. Раз в неделю будешь ей припасы подвозить и данные забирать. И все.
— Понял.
— И вот еще что, Князев. — Фомич впервые повернул голову и посмотрел на Антона в упор. Глаза у него были светлые, водянистые, цепкие. — Ты мне Кочаном рекомендованный. Кочан сказал — ты мужик надежный. Но если пить начнешь или с бабой этой шашни заведете — выгоню в тот же день. Заповедник — не дом отдыха. У меня тут свои порядки.
— Я не пью, — сказал Антон. — И с бабами у меня не складывается.
Фомич хмыкнул и отвернулся.
— Все так говорят.
Центральный кордон показался из-за поворота внезапно. Несколько бревенчатых построек на берегу озера: дом лесничего, баня, сарай, домик для гостей. У причала покачивалась лодка-плоскодонка. Над трубой вился дымок.
Фомич заглушил двигатель.
— Выходи. Сейчас познакомлю с ученой, и завтра с утра отвезу тебя на Дальний.
Антон выбрался из машины, разминая затекшие ноги. Воздух здесь был совсем другим — холодным, чистым, пахнущим хвоей и водой. Он вдохнул полной грудью, и впервые за много месяцев что-то внутри него чуть-чуть отпустило.
Дверь гостевого домика скрипнула. На крыльцо вышла женщина.
Она была невысокой, худощавой, в грубом свитере и резиновых сапогах. Темные волосы собраны в небрежный хвост. На носу — очки в тонкой металлической оправе. В руках — полевая сумка.