Михаил Окользин – Княжна (страница 3)

— Простите, — сказала она тихо и очень вежливо. — Я не хотела шуметь. Я просто хотела принять душ. А дверь заклинило. И я не знала, как позвать на помощь, потому что кричать неприлично.

Клавдия Степановна за спиной Гриши ахнула и перекрестилась.

— Гришка, она у тебя голая сидит! Развратник!

— Клавдия Степановна, идите полоскать почки в другое место! — Гриша захлопнул дверь перед носом соседки и повернулся к девушке. — Вылезайте. Дверь я починю.

— Я не могу вылезти, — она опустила глаза. — У меня нет одежды. Та, что была на мне, пахнет... ну, она непригодна. А ваша футболка... она короткая.

Гриша тяжело вздохнул и пошёл искать какие-нибудь штаны.

Через десять минут они сидели на кухне. Девушка была одета в его спортивные штаны с тремя полосками и ту же футболку. Она смотрела на кружку с растворимым кофе «три в одном» так, будто ей подали редчайший сорт арабики, сваренный в турке на песке.

— Вкусно, — сказала она, делая глоток. — Что это?

— Кофе, — Гриша усмехнулся. — Обычный. Правда, сахар уже комками, но вы размешайте.

— У нас дома кофе варят в серебряной турке и подают с фисташковым печеньем, — задумчиво произнесла девушка и тут же осеклась, поняв, что сказала лишнее.

Гриша внимательно посмотрел на неё.

— Слушайте, Маша Смирнова. Давайте начистоту. Вы не похожи на студентку, сбежавшую от мамы. У вас бриллианты в ушах, вы говорите «неприлично» вместо «стыдно» и вы знаете, что такое серебряная турка. Кто вы?

Девушка отставила кружку и посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд был чистым и беззащитным.

— Меня зовут Маша. Это правда. А фамилия... не важно. Я правда сбежала. От людей, которые решают за меня, что мне есть, что надевать и с кем разговаривать. Я хочу один день побыть обычным человеком. Просто один день. Вы мне поможете?

Гриша молчал. В его голове крутились шестерёнки. С одной стороны, перед ним сидела явная авантюристка, возможно, воровка, возможно, сбежавшая невеста какого-нибудь олигарха. Связываться с ней — себе дороже. С другой стороны, у него горели сроки, висело пари на сто тысяч и маячила перспектива увольнения. А ещё у неё были очень красивые глаза. Такие, в которые хочется смотреть дольше, чем позволяют приличия.

— Помогу, — сказал он наконец. — Но при одном условии. Я журналист. И я буду задавать вопросы. А вы будете на них отвечать. Честно. Идёт?

Она улыбнулась. Улыбка преобразила её лицо, сделав из фарфоровой куклы живую, озорную девчонку.

— Идёт. Спрашивайте.

Гриша достал из кармана диктофон (старый, потрёпанный «Олимпус», который он таскал с собой по привычке) и положил на стол.

— Первый вопрос. Что вы чувствуете прямо сейчас?

Она задумалась на секунду, глядя в окно на серое питерское небо.

— Я чувствую, что могу дышать. Впервые за много лет. Это странно. Как будто с меня сняли корсет, который я носила с рождения. Знаете, раньше я думала, что все люди ходят в корсетах. А оказывается, нет. Оказывается, можно просто... жить.

Диктофон тихо жужжал, записывая её голос. Гриша смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Он пришёл домой с незнакомкой, чтобы сделать сенсацию. А нашёл человека, который говорит о свободе так, будто только что вышел из тюрьмы.

Он ещё не знал, что через несколько часов увидит её фотографию на первой полосе «Делового Петербурга» с подписью: «Княжна Мария госпитализирована. У наследницы престола нервный срыв».

Но это будет позже. А пока они пили растворимый кофе на кухне коммуналки, и мир за окном казался бесконечно большим и полным возможностей.

Глава 4. Лиговка, ножницы и свобода

Гриша решил действовать по плану. План был прост: показать девушке «настоящий Питер» и выудить из неё максимум информации. Он позвонил своему другу Мише Радову, фотографу-фрилансеру, и коротко объяснил задачу.

— Миша, нужна скрытая съёмка. Объект не должен знать. Гонорар пополам.

— Опять за кем-то следишь? — хмыкнул Миша в трубку. — Гриня, ты когда-нибудь доиграешься.

— Это сенсация, Миша. Я чую. Приходи к Пышечной на Большой Конюшенной через час. И возьми свою «зажигалку».

«Зажигалкой» они называли старенький iPhone 4s, вмонтированный в корпус от Zippo. Идея была дурацкой, но работала безотказно. Никто не обращал внимания на человека, который просто вертит в руках зажигалку.

Маша вышла из комнаты, переодевшись в свои вещи, которые Гриша успел закинуть в стиральную машину (хозяйственное мыло творит чудеса). Она снова выглядела как обычная студентка, если не считать осанки. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Так ходят люди, которых с детства учили носить на голове книгу.

— Куда мы идём? — спросила она с любопытством ребёнка.

— Для начала, — Гриша критически оглядел её, — в парикмахерскую. С такими волосами вы в Питере привлекаете слишком много внимания.

— А что не так с моими волосами? — она машинально коснулась длинных локонов.

— Они слишком... правильные. Как у куклы. В Питере так не ходят. В Питере ходят с художественным беспорядком на голове.

Маша задумалась. Потом решительно кивнула.

— Хорошо. Стрижка. Я всегда хотела короткую. Но мне никогда не разрешали. Говорили, что это «не по статусу».

Гриша запомнил слово «статус» и мысленно поставил галочку.

Они вышли на улицу. Петроградская сторона встретила их запахом пыли, нагретого асфальта и цветущих лип. Маша остановилась посреди тротуара и глубоко вдохнула.

— Пахнет жизнью, — сказала она.

— Пахнет выхлопными газами и мусоркой из соседнего двора, — поправил Гриша.

— И этим тоже. Но всё равно жизнью.

Они сели на трамвай, который шёл через Тучков мост в сторону центра. Маша прилипла к окну, разглядывая всё с таким восторгом, будто никогда не видела города. Гриша наблюдал за ней украдкой. Она замечала детали, которые обычные люди не видят. Лепнину на старом доме. Узор чугунной решётки. Голубей, которые дрались за корку хлеба на остановке.

— Вы впервые в Питере? — спросил он.

— Нет, — она покачала головой. — Я была здесь много раз. Но всегда... всегда в машине. И всегда по делам. Я никогда не ездила на трамвае.

— И как вам?

— Трясёт. И пахнет старыми носками. Но это прекрасно.

Парикмахерская на Лиговском проспекте называлась «У Лёли». Это было заведение из девяностых: пластиковые цветы на подоконнике, плакаты с моделями, у которых были такие начёсы, что ими можно было сбивать самолёты, и запах жжёных волос и дешёвого лака.

Мастер, полная женщина лет пятидесяти с ярко-рыжими волосами и именем Люба на бейджике, критически осмотрела Машину голову.

— Дорого, — сказала Люба с уважением. — Работа хорошая. Кто делал?

— Не помню, — уклончиво ответила Маша. — Можно это... отрезать?

— Всё? — ахнула Люба. — Девочка, ты с ума сошла? Такие волосы! Их же растить и растить!

— Режьте, — твёрдо сказала Маша. — Сделайте... ну, как у неё. — она ткнула пальцем в плакат с Мирей Матье.

Гриша сидел в кресле для ожидающих и делал вид, что читает журнал «Лиза» за 2013 год. На самом деле он внимательно слушал каждое слово.

— А вы кто ей будете? — спросила Люба, щёлкая ножницами. — Молодой человек?

— Я... — начал Гриша.

— Он мой друг, — перебила Маша. — Единственный друг в этом городе.

Пряди волос падали на грязный пол. Гриша смотрел, как меняется её лицо. С каждым отрезанным локоном она становилась моложе. Исчезала та взрослая, уставшая женщина, которая сидела в ванной в его футболке. Появлялась девчонка, которая хочет смеяться.

Когда Люба закончила, Маша посмотрела в зеркало и ахнула. Короткие волосы открыли шею, сделали глаза ещё больше, а скулы — острее. Она была прекрасна. Не той холодной, музейной красотой, а живой, дерзкой.

— Нравится? — спросила Люба.

— Очень, — выдохнула Маша. — Как будто я сняла шапку, которую носила всю жизнь.

На улице их уже ждал Миша. Он стоял у входа, прислонившись к стене и покуривая электронную сигарету. Увидев Машу, он присвистнул.

— Гриня, ты где такую красавицу откопал?

— Случайно, — буркнул Гриша. — Маша, это Миша. Он фотограф. Будет с нами гулять, если вы не против.