Михаил Окользин – Княжна (страница 5)

Миша плёлся сзади, делая вид, что поправляет объектив, а на самом деле снимая каждый шаг этой странной пары. Он уже понял, что Гриша влип. Так, как не влипал со времён своей неудавшейся женитьбы на художнице с Пушкинской, 10. Но эта история пахла куда более крупными неприятностями.

Бар назывался «Дыра». Он и был дырой — в прямом и переносном смысле. Вход с Думской улицы, три ступеньки вниз, обшарпанная дверь, обитая дерматином, и запах, который ударял в нос с порога: смесь пивных дрожжей, дешёвых сигарет, сырости и чего-то неуловимо родного, как в бабушкином погребе.

— Боже, — выдохнула Маша, переступая порог. — Здесь... прекрасно.

Гриша усмехнулся. В зале было темно, только над барной стойкой горела гирлянда из советских ёлочных лампочек. Стены были заклеены афишами концертов групп, о которых Маша никогда не слышала: «Порнофильмы», «Операция Пластилин», «Сруб». На крошечной сцене в углу настраивали инструменты трое парней с татуировками и в рваных джинсах.

Они заняли столик у стены. Миша сел так, чтобы держать в поле зрения и парочку, и вход. Профессиональная привычка.

К ним подошла официантка — девушка с синими волосами и кольцом в носу. Она жевала жвачку и смотрела на Машу с лёгким презрением, как смотрят на случайно забредших в подворотню дорогих кошек.

— Чё будете?

— Три портвейна, — сказал Гриша. — И тарелку с соленьями.

— Портвейна нет, — лениво ответила официантка. — Только «Агдам». И соленья кончились. Есть сухарики и селёдка.

— Несите всё, — Маша неожиданно подала голос. — И селёдку, и сухарики. И «Агдам».

Официантка хмыкнула и удалилась. Маша посмотрела на Гришу с вызовом.

— Я никогда не пила «Агдам». И не ела селёдку в баре. Хочу попробовать.

— Будет сделано, Ваше... Маша.

Через пять минут на столе стояли три гранёных стакана с мутноватой жидкостью рубинового цвета и тарелка с нарезанной селёдкой, посыпанной кольцами лука. Маша взяла стакан, понюхала, сморщила нос и сделала глоток.

— Гадость, — сказала она с восторгом. — Но в этом что-то есть.

— Это вкус свободы, — пояснил Гриша. — Свобода всегда немного отдаёт дешёвым спиртом и луком.

На сцене заиграла музыка. Группа грянула что-то быстрое, злое, с рваным ритмом и хриплым вокалом. Маша вздрогнула от неожиданности, но уже через минуту её нога начала отбивать такт по грязному полу.

— Кто это? — прокричала она Грише в ухо, перекрикивая шум.

— Местные! Называются «Электрические партизаны»! Играют панк-рок!

— Мне нравится! — она допила «Агдам» и хлопнула стаканом по столу. — Ещё!

Гриша заказал вторую порцию. Миша многозначительно посмотрел на него и покачал головой, но промолчал.

Маша преображалась на глазах. Она сбросила толстовку, оставшись в простой белой футболке, которая обтягивала её хрупкие плечи. Её короткие волосы растрепались. Глаза блестели. Она смеялась, громко и заливисто, не заботясь о том, как выглядит со стороны. Княжна исчезла. Осталась девушка, которая впервые в жизни дорвалась до настоящего веселья.

— Потанцуем? — она схватила Гришу за руку и потащила к сцене.

Они втиснулись в толпу таких же молодых, пьяных, счастливых людей. Маша двигалась неуклюже, не зная, куда деть руки, но с таким энтузиазмом, что все вокруг расступались, давая ей место. Гриша смотрел на неё и чувствовал, как сердце колотится в такт ударным. Она была прекрасна в этом грязном баре, в свете ёлочных гирлянд, с раскрасневшимися щеками и счастливыми глазами.

Именно в этот момент всё и случилось.

Дверь бара распахнулась. Внутрь вошли трое. Они не были похожи на завсегдатаев «Дыры». Короткие стрижки, широкие плечи, натянутые на мощные торсы поло, внимательные, цепкие взгляды. Охрана. Профессиональная. Гриша сразу понял: они пришли за ней.

Он дёрнул Машу за руку, пытаясь увести вглубь толпы, но было поздно. Один из охранников, с квадратной челюстью и глазами-буравчиками, заметил её и двинулся к сцене, расталкивая танцующих.

— Ваше Высочество, — произнёс он, перекрикивая музыку, но голос его звучал холодно и властно. — Игры кончились. Прошу проследовать со мной.

Маша замерла. Весь хмель слетел с неё в одно мгновение. Она побледнела, и Гриша увидел в её глазах тот самый, утренний страх. Страх перед корсетом, который снова пытались на неё надеть.

— Нет, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не пойду.

— Это не просьба, — охранник протянул руку, чтобы схватить её за локоть.

И тут Гриша сделал то, чего сам от себя не ожидал. Он шагнул вперёд и загородил Машу собой.

— Девушка сказала, что не пойдёт, — произнёс он, глядя охраннику прямо в глаза. — У вас проблемы со слухом?

Охранник удивлённо приподнял бровь. Он не привык, чтобы ему перечили какие-то худосочные очкарики в мятой куртке.

— Отошёл, — бросил он и попытался отодвинуть Гришу в сторону.

Гриша не отошёл. Вместо этого он ударил первым. Не сильно, не профессионально, но неожиданно. Кулак пришёлся охраннику в скулу. Тот пошатнулся, больше от удивления, чем от боли, и выругался.

И тут начался ад.

Второй охранник кинулся на Гришу, но споткнулся о Мишу, который ловко подставил ему подножку. Третий попытался обойти толпу, но Маша, сама не своя от ярости и выпитого «Агдама», схватила со стойки чью-то гитару и с размаху обрушила её на голову нападавшего. Гитара разлетелась с жалобным звоном, охранник рухнул как подкошенный.

— Моя гитара! — завопил гитарист «Электрических партизан», выскакивая на край сцены. — Ты чё творишь, дура?

Но его крик потонул в общем гаме. В баре началась настоящая свалка. Кто-то бросил в охранников пивную кружку. Кто-то засветил кому-то в глаз. Официантка с синими волосами визжала, забравшись на барную стойку. Миша, не переставая, снимал всё на «зажигалку», бормоча: «Это Пулитцер, это точно Пулитцер».

Гриша схватил Машу за руку и потащил к чёрному ходу, который он заметил ещё в начале вечера.

— Уходим! Быстро!

Они выскочили в тёмный, вонючий двор, заваленный пустыми кегами и строительным мусором. Сзади слышались крики, звон разбитого стекла и чей-то мат. Они бежали, не разбирая дороги, через арки, через проходные дворы, пока не вылетели на набережную канала Грибоедова.

Остановились, тяжело дыша. Маша прислонилась к гранитному парапету и расхохоталась. Истерично, громко, со слезами на глазах.

— Я... я ударила человека гитарой! — выговорила она сквозь смех. — По голове! Как в кино!

— Это был бас, — поправил Гриша, тоже смеясь. — Вы разбили бас-гитару. Это даже круче.

Они стояли, смотрели друг на друга и смеялись, как сумасшедшие. Вода в канале была чёрной и маслянистой, в ней отражались огни фонарей. Где-то вдалеке завыла сирена. Петербург жил своей жизнью, не замечая двух людей, которые только что устроили погром в баре на Думской.

— Спасибо, — вдруг тихо сказала Маша. — Спасибо, что не отдали меня им.

— Я не мог, — просто ответил Гриша. — Вы же мой... объект.

— Объект?

— Ну, я журналист. Я должен был написать о вас статью. Сенсацию. «Ночь с княжной». Я заключил пари на сто тысяч. Простите.

Он ждал, что она разозлится. Что ударит его. Что уйдёт. Но Маша просто смотрела на него своими огромными, всё понимающими глазами.

— Я знала, — сказала она. — С самого начала знала, что вы не просто так меня спасли. Но потом... потом вы стали просто Гришей. И мне стало всё равно, зачем вы это делаете. Главное, что вы были рядом.

Он шагнул к ней. Она не отступила. Их лица оказались так близко, что он чувствовал её дыхание. Пахло «Агдамом», селёдкой и чем-то цветочным — наверное, её духами, которые не смог перебить даже запах бара.

— Можно? — спросил он хрипло.

— Можно, — ответила она.

Он поцеловал её. Нежно, осторожно, боясь спугнуть. Она ответила. Её губы были мягкими и тёплыми, и в этом поцелуе было всё: благодарность, отчаяние, надежда и горечь от того, что этот день когда-нибудь закончится.

Миша, который догнал их, стоял в тени арки и смотрел. Он поднёс «зажигалку» к лицу, но потом опустил руку. Некоторые вещи не снимают. Некоторые вещи просто случаются и остаются в памяти.

Глава 7. Крыша Дома Зингер

Они шли по Невскому, держась за руки. Было уже за полночь, но улица не спала. Туристы щёлкали фотоаппаратами, уличные музыканты играли «Крылья» Наутилуса, а влюблённые парочки целовались на мосту через Мойку.

Гриша вёл Машу к Дому Зингер. Он знал, как попасть на крышу. Знал, что это незаконно, что можно нарваться на охрану или на ментов. Но сегодня был особенный день. Сегодня законы не действовали.

— Мы идём на крышу? — догадалась Маша. — Как в «Карлсоне»?

— Как в лучших питерских традициях, — кивнул Гриша. — Каждый уважающий себя житель этого города хотя бы раз в жизни пил на крыше дешёвое вино и смотрел на закат. У нас будет рассвет. Белая ночь — это почти рассвет.

Чёрный ход Дома Зингер выходил во двор, куда не заглядывали камеры. Гриша знал код от замка — старый приятель, работавший в книжном магазине, как-то поделился в обмен на ящик пива. Они поднялись по тёмной, пропахшей пылью лестнице на последний этаж, потом по приставной металлической лесенке — на чердак, и, наконец, через слуховое окно выбрались на крышу.

Маша ахнула. Перед ней открылся город, который она видела сотни раз с открыток и из окон лимузинов. Но так — никогда. Отсюда, с высоты, Петербург был другим. Живым, дышащим, огромным. Казанский собор с его колоннадой казался игрушечным. Невский проспект уходил вдаль, к Адмиралтейству, и его огни сливались в золотую реку. А над всем этим висело небо — светло-серое, с розовыми и сиреневыми разводами, бесконечное небо белой ночи.