Михаил Окользин – Княжна (страница 2)
— И что ты накопал? — Илья Маркович снял очки. — Только не говори, что ты «почти взял интервью».
— Лучше, — Гриша облокотился на стол и понизил голос. — Я провёл ночь с княжной Марией.
Редактор минуту смотрел на него молча. Потом достал из ящика стола початую бутылку коньяка «Арарат» и два пластиковых стаканчика.
— Ну-ка, ну-ка. С этого места поподробнее. Только если ты опять пиздишь, Невский, я тебя уволю прямо с завтрашнего утра.
Гриша выпил коньяк залпом, поморщился и начал сочинять историю о случайной встрече, о тайном свидании и о том, что «завтра я принесу тебе материал, от которого у всей Рублёвки подгорит». В конце монолога он сам почти поверил в то, что говорил.
— Пари, — сказал Илья Маркович. — Если завтра в десять утра у меня на столе лежит статья «Ночь с княжной. Откровения», я плачу тебе сто штук наличными. Плюс премия. Если нет — ты пишешь заявление по собственному и выметаешься.
— По рукам, — Гриша хлопнул ладонью по столу.
Выйдя из редакции, он закурил и побрёл к метро. Он прекрасно понимал, что проиграл. Никакой княжны у него не было. Была только долгая ночь в прокуренной квартире на Большой Пушкарской улице, где его ждал недописанный роман в ящике стола и гора грязной посуды.
Григорию Невскому было тридцать лет. Он был высок, худ, носил очки в тонкой оправе, хотя зрение имел отличное (очки были для солидности), и обладал удивительной способностью оказываться не в том месте и не в то время. Его лицо с тонкими чертами и вечной ироничной ухмылкой нравилось женщинам, но надолго никто не задерживался. Потому что Гриша любил только две вещи: этот город и свою свободу. Свободу спать до обеда, пить растворимый кофе и писать никому не нужные заметки о культуре в интернете.
Дойдя до метро «Гостиный двор», он увидел, что поезда уже не ходят. Нужно было ловить такси или бомбилу. Денег в кармане было ровно триста рублей и мятая десятка евро.
— Блядство, — тихо сказал Гриша в пустоту.
Он решил пройтись пешком до Дворцового моста, чтобы проветрить голову. Белая ночь была в самом разгаре. Небо над Невой напоминало разбавленные чернила — светло-серое, с розовым подпалом на горизонте. Туристы, шатающиеся по набережной, уже казались призраками.
У арки Главного штаба, той самой, где колесница Славы смотрит на Большую Морскую, Гриша услышал странный звук. Сначала он подумал, что это чайки. Но звук был слишком ритмичным. Стук. И женский смех. И снова стук.
Он завернул за угол и увидел картину, достойную кисти Петрова-Водкина, если бы тот баловался сюрреализмом.
Молодая девушка в серой толстовке с капюшоном, стоя на цыпочках, пыталась дотянуться до каменного пупка одного из атлантов, подпирающих портик. Она стояла на одной ноге, второй упираясь в гранитный постамент. Кеды скользили по мокрому камню. В руке у неё был зажат недоеденный гамбургер из «Макдоналдса» (откуда он у неё в три часа ночи?).
— Эй! — крикнул Гриша, делая шаг вперёд. — Слезай, дура! Разобьёшься!
Девушка повернула голову. Капюшон слетел. В тусклом свете белой ночи Гриша увидел невероятно тонкое, аристократическое лицо с огромными глазами. Глаза были не просто большими. Они были абсолютно стеклянными, как у дорогой фарфоровой куклы, которую уронили головой об пол. А в ушах, мать его, висели бриллианты размером с горох.
— Я хочу потрогать его за пупок! — заявила девушка звонким голосом, в котором не было ни капли петербургской меланхолии, а слышался идеальный выговор выпускницы Оксфорда. — В Риме я трогала каменных львов за нос. Это приносит удачу. А здесь нет львов. Только эти унылые мужчины с мышцами.
Она поскользнулась. Гамбургер полетел в одну сторону, девушка — в другую. Гриша машинально выбросил руки вперёд и поймал её. Она оказалась удивительно лёгкой и горячей. От неё пахло дорогими лилиями и дешёвым кетчупом. Гремучая смесь.
— Пустите! — промычала она, уткнувшись носом в его джинсовую куртку. — Вы нарушаете мои права человека.
— Какие, к чёрту, права? Ты еле на ногах стоишь. Ты где так набралась-то? Студентка?
— Я не студентка, — гордо ответила девушка, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице. — Я... я Маша Смирнова. Из Москвы. Я сбежала от мамы.
В этот момент Гриша заметил её руки. Идеальный маникюр, покрытие «френч». А на запястье, выскользнув из рукава толстовки, висели золотые часики «Cartier». Это было всё равно что увидеть «Роллс-Ройс» в очереди на картошку.
— Маша Смирнова из Москвы, значит? — Гриша усмехнулся. — А часики у тебя откуда? С «Алиэкспресс»?
Девушка посмотрела на запястье, потом снова на Гришу. В её глазах промелькнула тень паники, но тут же сменилась непреодолимой сонливостью. Феназепам всё-таки настиг её, только с опозданием.
— Я устала, — вдруг жалобно произнесла она. — Отвезите меня домой. Только я забыла адрес.
— Зашибись, — вздохнул Гриша. — А что ты помнишь?
— Что вы пахнете кофе и сигаретами, — пробормотала она, закрывая глаза. — Это приятно. Все вокруг пахнут хлоркой и деньгами. А вы — как человек.
Она уронила голову ему на плечо и засопела. Такси, вызванное через приложение на последние деньги Гриши, приехало через семь минут. Водитель, мрачный мужчина с Кавказа, посмотрел на парочку в зеркало заднего вида.
— Куда едем, командир?
— На Большую Пушкарскую, — Гриша назвал адрес своей коммуналки. — И не смотрите так. Она просто перепила шампанского.
— А я что? Я ничего, — водитель философски пожал плечами. — Белые ночи. Все с ума сходят.
Машина тронулась по пустому Невскому проспекту. Гриша смотрел в окно на пролетающие мимо дворцы и думал о том, что эта девушка пахнет лилиями за пять тысяч евро за флакон. И что завтра его уволят с работы, потому что никакой статьи он не напишет. Но сейчас, чувствуя тепло спящей незнакомки на своём плече, он вдруг понял, что ему плевать.
Он не знал, что эта ночь только начинается.
Глава 3. Квартира со скрипом
Коммунальная квартира на Большой Пушкарской, дом 14, имела свою душу. Душа эта обитала в рассохшемся паркете, который пел на разные голоса, стоило на него наступить, и в чугунной ванне на львиных лапах, стоявшей почему-то на кухне. Гриша ненавидел эту квартиру всей душой, но съехать не мог. Во-первых, денег не было. Во-вторых, он к ней привык, как привыкают к скрипучему родственнику-алкоголику, который портит праздники, но без него скучно.
Подниматься пришлось пешком. Лифт не работал с 1998 года. На табличке в кабине кто-то написал маркером: «Уехал за хлебом». Гриша тащил спящую девушку на четвёртый этаж, проклиная тот день, когда бросил курить (временно) и перестал ходить в спортзал (навсегда).
Девушка была лёгкой, но полностью обмякшей, как мешок с картошкой. Её голова болталась в такт шагам, и она что-то бормотала во сне. Гриша разобрал только «шёлковая пижама» и «куда вы дели мою корону?».
— Корона в ломбарде, — проворчал он, вваливаясь в прихожую. — Сдал на прошлой неделе. Платил за интернет.
Он уложил её на продавленный диван в своей комнате. Диван был старым, ещё бабушкиным, с пружинами, которые знали историю страны лучше любого учебника. Гриша накрыл девушку пледом в клеточку (тоже бабушкиным) и отошёл на шаг, чтобы рассмотреть.
В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь немытое окно, она выглядела как принцесса из сказки, которую по ошибке занесло в декорации к фильму Балабанова. Тонкие черты лица, длинные ресницы, разметавшиеся по подушке волосы цвета тёмного мёда. И эти чёртовы серьги. Бриллианты сверкали даже в полумраке, словно маленькие звёзды.
Гриша осторожно дотронулся до одной серьги. Настоящая. Он не был ювелиром, но за тридцать лет жизни в Питере научился отличать стекло от камня по весу и игре света. Эти серьги стоили как его годовая зарплата. Может, как две.
— Кто же ты такая, Маша Смирнова из Москвы? — прошептал он.
Девушка перевернулась на бок и всхлипнула во сне. Гриша выключил свет и пошёл на кухню, где его ждали остывший чайник и одиночество.
Утро началось с крика соседки.
— Гришка! Опять твою бабу в ванной заперло! — вопила Клавдия Степановна, старуха из комнаты напротив, колотя в дверь. — Выпускай её, мне почки полоскать надо!
Гриша подскочил на раскладушке, на которой спал, уступив диван гостье. Голова гудела. Вчерашний коньяк в редакции и ночные приключения смешались в мутный коктейль. Он посмотрел на часы. Полдень. Он проспал всё на свете.
— Чёрт! — Гриша вскочил, натягивая джинсы. — Редактор меня убьёт.
Он распахнул дверь в комнату. Диван был пуст. Плед аккуратно сложен. Подушка взбита. На столе лежала записка, написанная на вырванном из блокнота листке.
Гриша застонал. Мало того, что он потерял работу, так ещё и лишился последней наличности. Он сунул руку в карман куртки. Пусто. Только старая «Тройка» и чек из «Пятёрочки».
— Гришка! — снова забарабанила Клавдия Степановна. — Я сейчас милицию вызову!
— Да нет там никого! — рявкнул Гриша, выходя в коридор. — Ушла она!
Он распахнул дверь ванной, чтобы доказать. И замер. На краю чугунной ванны сидела его вчерашняя гостья. Она была в его старой футболке с надписью «Ленинград» и, кажется, больше ни в чём. Её волосы были мокрыми и торчали в разные стороны. Она смотрела на Гришу огромными, совершенно трезвыми глазами.