Михаил Окользин – Княжна (страница 1)
Михаил Окользин
Княжна
КНИГА ПЕРВАЯ
ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА БЕЛОЙ НОЧИ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. АКВАРИУМ
Глава 1. Рыбка в туфлях от Louboutin
Константиновский дворец в Стрельне тонул в сизом сигаретном дыму дорогих сигар и запахе лилий. Белая ночь стояла над Финским заливом, словно бессонный часовой, заглядывая в окна сквозь неплотно задёрнутые портьеры. Лето 2015 года в Петербурге выдалось холодным и нервным, но в залах с лепниной было душно, как в перегретой бане.
Княжна Мария Владимировна ненавидела лилии. Ей казалось, что они пахнут похоронами. А ещё она ненавидела этот чёртов Петербургский экономический форум, который её отец, князь Владимир Андреевич, по старинке называл «ярмаркой невест» для коррумпированного капитала. И больше всего на свете она ненавидела свои новые туфли.
Туфли были от Christian Louboutin. Красная подошва, шпилька двенадцать сантиметров, цвет «nude». Идеальное орудие пытки. Мария стояла на мраморном полу уже третий час, улыбаясь так, что сводило скулы. Перед ней проплывали лица: китайские делегаты с бегающими глазками, потный нефтяной магнат из Ханты-Мансийска, похожий на перекормленного хомяка, и пара британских лордов, которые смотрели на неё как на музейный экспонат — «Ах, последняя из великой династии, как мило, она ещё и дышит».
—
—
Отец стоял в трёх метрах левее, поправляя манжеты с вышитыми вензелями. Владимир Андреевич, князь без княжества, был величественен и печален. Всю свою жизнь он потратил на то, чтобы превратить призрак фамильной истории в работающий бренд. И дочь в этом бренде была главной витриной. Красивая. Воспитанная. Владеющая тремя языками. И одинокая до тошноты.
Маша переступила с ноги на ногу и почувствовала, как капрон чулка предательски треснул на пятке. Всё. Это был финальный аккорд. Ещё один тост «за русско-британскую дружбу» и она либо закричит, либо упадёт в обморок. А упасть в обморок она не имела права. Газета «Жизнь» только и ждала заголовка: «Наследница династии Романовых (хоть и не совсем Романовых, но плевать) НАПИЛАСЬ И УПАЛА В БЛЮДО С ОСЕТРИНОЙ».
Церемониймейстер ударил позолоченным посохом об пол. Фуршетная часть объявлялась открытой.
Маша сделала шаг в сторону дамской комнаты. В этот момент её перехватила Вера Павловна — фрейлина, личный секретарь, цербер и голос совести в одном флаконе. Вера Павловна была суха, как вобла, и носила очки в толстой черепаховой оправе, которые делали её похожей на учительницу математики из советского кино.
— Ваше Высочество, не так быстро, — прошипела Вера, цепко ухватив Машу за локоть. — Через семь минут приватный ужин в Зеркальном зале с господином Гундяевым. Платье от Юдашкина уже расправлено. Вам нужно переодеться.
— Я хочу пи́сать, — шёпотом, но с чувством произнесла Маша. — И я хочу снять эти ходули. У меня там уже, кажется, началась гангрена.
— Это подождёт, — отрезала Вера Павловна, подталкивая княжну к служебному коридору. — И прекратите употреблять просторечия. Вы не в казарме.
Вера Павловна была единственным человеком в окружении, кто мог разговаривать с княжной в таком тоне. За это Маша её и терпела. И люто ненавидела одновременно.
В служебном коридоре пахло хлоркой и казённым обедом. Это был мир за кулисами дворца, куда не ступала нога «Коммерсанта». Здесь суетились официантки с подносами, слышалась матерная брань шеф-повара и гремели бачки с отходами. Маша на секунду остановилась у окна. На улице, за стеклопакетом, мимо шлагбаума проезжал обычный ржавый «Форд Фокус» с открытым окном. Из окна неслась песня Григория Лепса, а на заднем сиденье весело лаяла дворняга, высунув морду навстречу ветру.
Маша прижалась лбом к холодному стеклу. Ей до слёз захотелось быть этой дворнягой. Ехать в ржавом «Фокусе» и лаять на ветер.
— Ваше Высочество! — рявкнула Вера Павловна.
Маша вздрогнула и пошла дальше.
В комнате отдыха, больше похожей на музейную кладовку, её уже ждало творение Юдашкина. Нечто золотое, расшитое речным жемчугом, тяжелое, как рыцарские доспехи. И новые туфли. Точно такие же, только золотые.
— Я это не надену, — тихо сказала Маша, глядя в зеркало на своё бледное лицо и идеально уложенные волосы. В двадцать три года она выглядела на тридцать пять. Слишком правильная, слишком ухоженная, слишком несчастная.
— Наденете, — вздохнула Вера Павловна, расстёгивая крючки на спине текущего платья. — И съедите лосося под соусом из маракуйи. И будете улыбаться.
— Вера Павловна, — Маша вдруг повернулась и посмотрела на свою мучительницу огромными, полными слёз глазами. — А если я не хочу? Просто не хочу. Я хочу спать. Я хочу, чтобы никто меня не трогал. Я хочу в пижаме с Винни-Пухом смотреть сериал «Кухня» и жрать доширак. Вы понимаете? До-ши-рак. С пакетиком майонеза. Это возможно?
Вера Павловна поправила очки. В её стальных глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на жалость. Но только на мгновение.
— Доширак отменяется, Ваше Высочество. А вот успокоительное — самое то.
Она щёлкнула ридикюлем и извлекла на свет пузырёк без этикетки и одноразовый шприц в стерильной упаковке.
— Это что? — испуганно спросила Маша.
— Феназепам и немножко димедрола. Коктейль «Спокойная ночь, малыши». Врач рекомендовал. У вас истощение нервной системы, милочка. Руку.
— Я не буду! Я чувствую себя хорошо!
— Руку! — Вера Павловна сжала её запястье профессиональным движением бывшей медсестры Красного Креста.
Укол был почти безболезненным. Тонкая игла вошла в вену, и через секунду по телу стало разливаться странное, ватное тепло. Мир в комнате отдыха поплыл, стал мягким и нереальным. Золотое платье Юдашкина на вешалке вдруг показалось Маше невероятно смешным.
— Вера Павловна, — хихикнула княжна. — А вы похожи на сову.
— Я пойду, проверю зал, — сухо ответила Вера, собирая шприц. — Сидите здесь. Через пятнадцать минут вернусь. И, Бога ради, не вздумайте упасть лицом в салат. Препарат сильный.
Дверь за ней закрылась.
Маша осталась одна. Она смотрела на своё отражение в зеркале и видела, как зрачки медленно расширяются, поглощая радужку. В голове зашумело. Это было похоже на прилив. Где-то далеко, в парадных залах, снова заиграл оркестр. А здесь, в тесной каморке, пахло нафталином от старых портьер.
И тут случилось странное.
Вместо того чтобы уснуть или превратиться в покорную куклу, Маша почувствовала прилив чудовищной, животной ярости и свободы одновременно. Лекарство дало осечку. Оно не усыпило, оно сорвало стоп-кран.
Она схватила со стула стопку вещей, приготовленных для химчистки. Это была одежда одной из горничных: простые чёрные джинсы-стрейч, серая толстовка с капюшоном и надписью «BOSS» (идиотская надпись, но плевать) и стоптанные кеды «Converse» тридцать седьмого размера. Босоножки «Louboutin» полетели в угол, словно картонные.
Княжна Мария Владимировна, наследница древнего рода, лицо благотворительного фонда и будущая звезда Tatler, натягивала на себя чужие кеды и чувствовала себя Ассоль, увидевшей алые паруса.
Она накинула капюшон, скрывший идеальные локоны и бриллиантовые серьги (про серьги она забыла). Служебный выход вёл на задний двор, где курили водители и грузчики. Дворец охраняла ФСО, но охраняла входы, а не канализационные люки и не щель в заборе для бродячих кошек.
Через минуту княжна Мария, шатаясь от действия препарата и смеясь над своими прыжками через лужи, уже шла по мокрому асфальту Петергофского шоссе в сторону города. В кармане джинсов нашлась мятая тысяча рублей и старая «Тройка» московского метро.
Она дышала воздухом, в котором смешались запах Финского залива, выхлопных газов и сирени. Это был самый прекрасный запах в её жизни.
Глава 2. Человек с Васильевского
Григорий Невский ненавидел этот город. Нет, он любил его до судорог в сердце, но именно сегодня, в два часа ночи, стоя на пустой станции метро «Василеостровская» и глядя, как закрываются двери последнего поезда, он его люто ненавидел.
Гриша опоздал. Как всегда. В редакцию интернет-портала «Питерский Вестник» на Конюшенной улице он ввалился в одиннадцать вечера, когда планёрка уже заканчивалась. Редактор, Илья Маркович, старый еврей с печенью алкоголика и нюхом бультерьера, встретил его взглядом, способным свернуть молоко.
— Невский, — прохрипел редактор, не отрываясь от монитора. — Ты где был? Ты проспал олигарха.
— Какого олигарха? — Гриша попытался изобразить оскорблённую невинность.
— Того самого. Который приехал на ПМЭФ в бронированном «Майбахе». Стоял у «Астории», давал интервью, рассказывал, что денег нет, но он держится. Все уже выложили новость, даже какая-то «Медуза» выложила. А ты?
— Я... работал над эксклюзивом, — соврал Гриша, мысленно перебирая варианты. Врать он умел виртуозно. Это был его главный талант. — Я копал под княжескую семью.
В комнате повисла тишина. Даже кофемашина перестала тарахтеть. Тема князей была больной и сладкой. Их в России называли «последними Романовыми», хотя настоящие Романовы давно вымерли, а эти были просто потомками эмигрантов с громкой фамилией и неплохими активами. Но публика их любила.