Михаил Николенко – Дышать малиной. Дар (страница 2)

– Ну так и я не сам, – избитый поправил положение стоп на полу и похлопал ладонью по крепкой держащей его руке, – Теперь стою, спасибо.

– Не сам? – незваный гость отпустил Родина, напряженно сдвинул брови и с отчетливой горечью в голосе добавил: – Про семь дней не забыл?

– Не забыл. Сегодня первый. Говорю же, не сам.

Незнакомец в черном костюме захлопнул дверь в комнату и несколько секунд напряженно смотрел в блестящие от вспышек молний за окнами глаза Миши, после чего еще раз положил руку ему на плечо и сочувствующе покачал головой:

– Держись. Если не сам, то только кровь, сам знаешь, больше ничто не позовет.

– Поможешь?

– Нет, – они встретились отражающими молнии взглядами. – Уговор дороже.

– Но, если что, подсветишь, а? Братыч?

– На ногах не стоишь, – племянник уклонился от ответа и, осмотрев в очередной вспышке молнии ссадины на руках и припухшие глазницы Родина, спросил: – Кто ж тебя так?

– Сам.

– Сам… – гость опустил голову и растянул губы в беззвучной улыбке и, вновь подняв взгляд на Мишу, добавил: – Попросишь – подсвечу.

Так же быстро, как и вошел, незнакомец покинул дом, не обращая внимания ни на тщедушного доктора, стоявшего по стойке смирно в одном из дверных проемов в своем сером растянутом свитере и въедливо рассматривающего его бегающими карими глазами из под криво сидящих округлых очков в тонкой оправе, ни на склонившегося в поклоне седовласого хозяина дома.

– Петр Михайлович, – выдержав долгую паузу после закрывшейся за незнакомцем двери, заговорил Константин. – У Вас всегда так? Раньше не замечал.

– Я же говорил, что Вы мне не поверите. Думаю, пора везти кровь на анализы. Вы как считаете?

– Понял, – доктор забрал свой старомодный коричневый саквояж и, накинув на плечи легкую куртку, встал у входной двери. – Пообещайте, что все мне расскажете. Чертовски интересно!

– Когда-нибудь возможно. До завтра! Зонтом не угощу, извините, – старик почти вытолкнул Константина из дома.

Тот встал под козырьком и, поправив очки, смотрел, как дождь лил сплошной стеной и собирался в большие лужи на брусчатке и ярко-зеленых полосках газона. Он сделал шаг вперед и сразу же вернулся обратно под навес, начал поправлять ворот куртки и замер без движения, поняв, что неизвестный в черном костюме вошел в дом абсолютно сухим. От этой мысли по коже пробежали мурашки.

Вернувшись в гостиную Стародубов застал Родина у окна. Он опирался на подоконник руками и прищурившись рассматривал слабо освещенный уличными фонарями вырезанный по всему периметру деревянной оконной рамы орнамент.

– Не думал, что еще раз встретимся, – начал старик.

– Ты зачем тюрьму сделал?

– Что? – Петр Михайлович подошел поближе и всмотрелся в привычный для себя узор.

– Вот смотри, – Миша провел пальцем по участку орнамента и резко переместил его на другой край окна. – Здесь обереги у тебя, здесь – во славу Рода, это вообще ничего не значит или дети баловались, и вот здесь – кольцо. Ни войти, ни выйти. Кого-то прячешь?

Хозяин дома достал из нагрудного кармана очки и, водрузив их на нос, внимательно просмотрел вслед за указаниями гостя.

– Знаете, а я ведь и не задумывался об этом. Позвольте я свет включу, – Стародубов прошел к двери и, щелкнув выключателем, уточнил: – Тюрьма значит?

– Если не на всех окнах поначертил, то не тюрьма.

– Боюсь, что на всех, – с легкой извиняющейся улыбкой по-ребячески проронил старик.

– Беда с вами, с учеными: все лезете не туда куда надо.

– Могу в свое оправдание сказать, что мне помогал один весьма известный фольклорист и дипломированный историк, – он всмотрелся в безразличное лицо Родина. – Простите, человек весьма образованный и сведущий помогал. Грамоте обученный, если просто говорить.

– Это правильно. Чем проще, тем крепче.

– Я правильно понял, что Вас Перун навещал?

– Братыч, да! По дожду понял?

– И дождь, и гроза, и голос, знаете, такой…

– Воды дай!

– Да, конечно. Извините. Могу пригласить Вас поужинать?

Миша прикладывал усилия, чтоб не уронить голову на стакан перед собой, и расслабленно смотрел за нечеткими движениями старика, который раскладывал еду по тарелкам и суетно перебирал приборы в кухонном ящике.

– Надеюсь, каша устроит, – Стародубов поймал кивок гостя и, расставив тарелки по местам, присел напротив. – Знаете, Миш, жизнь очень коварная штука, даже озлобленная. Я никогда не нуждался, спасибо Вам, но вот к моим годам, когда есть возможности, когда все стало доступно и по одному звонку у меня на столе может лежать и даже ходить камчатский краб – мне его нельзя. Полный винный погреб, и тоже нельзя. Коллекционное простаивает. Вот, видите, кашками перебиваюсь.

– Давно?

– Кашами перебиваюсь?

– Хворь, – Родин прищурился и всмотрелся в болезненные водянистые веки старика.

– Лет десять, пожалуй. В нашу прошлую встречу хотел…

– Я понял, чего ты хотел, – перебил его Миша. – Многое дано, но не это.

Стародубов понимающе кивнул, опустив уголки рта, несколько секунд разминая пальцы рук, смотрел на пар, валящий из тарелки, и, вскинув голову повыше, продолжил:

– Вы ешьте, пожалуйста. Правда, без соли – ее мне тоже нельзя.

Родин неспешно прожевал кашу и сказал, слегка покачивая головой:

– Хороша полба! Давно такой не ел. Хлеб есть?

– Да, конечно, черный пойдет? У меня где-то должен быть, – Петр Михайлович удалился от стола и начал заглядывать в разные шкафы.

– Кто готовил?

– Хлеб редко кто сам делает, а если про полбу, то есть у меня специально обученные люди.

– Заметно, но эти получше, чем худог тот, что окна расчертил, – пережевывая проговорил гость, – Молоко есть?

– Найдется. Миш, позвольте вопрос. Я стал случайным свидетелем вашего разговора с а… Перуном, – Стародубов не верил тому, что говорит и искренне улыбался. – То есть придания не врут? Вы действительно поспорили и… – он замялся, подбирая слово.

– И проиграл, – Родин закончил с кашей и, отодвинув чашку с молоком, разместил на ней кусок ржаного хлеба. – Сядь, ешь спокойно. Проиграл и теперь каждый век кому-то помогаю на его выбор.

– Пронина Дарья – это…

– Да, – сухо прервал вопрос гость. – И да: в этот раз он меня не звал.

– Интересно, о таком я не читал. И что значит семь дней?

– За седьмицу разобраться надо, – голос гостя прозвучал сонно и устало.

– Хм, а если…

– Тогда все!

– Миш, извините, но вы редкий собеседник: точно знаете, что я хочу спросить. Даже как-то неловко. Я настолько предсказуем?

– Да! – без стеснений ответил Родин. – И что будет после семи дней, я не знаю. Или обратно в лес, навсегда, или уже скоро встретимся с тобой в Нави. Там и поговорим, там времени хватит – его там нет.

– Там и жена моя?

– Надеюсь, что нет. Неблагодарное это дело – ждать, – мужчина достал яблоко из блюда с фруктами в центре стола и, надкусив его, отвел руку в сторону, рассматривая бурые следы крови в месте укуса.

– Все нормально?

– Нет. Хворь у меня непонятная. Надо спать! Ты, Петь, поел? Добро. Я там же лягу.

– К молоку не притронулись, – встающий из-за стола Стародубов, заострил внимание на отложенном в сторону яблоке.

– Это не мне, – бросил Родин и, захватив с собой кружку с молоком, направился в гостиную, где, еще раз бегло осмотрев комнату, поставил ее в самый слабоосвещенный угол и медленно разместился на диване.