Михаил Никитин – Проза жизни или формула счастливого бытия (страница 5)
– Взаимно, – коротко бросил я.
Из большой корзины дед, словно фокусник из котелка, достал сначала скатерть, затем столовые походные приборы, тарелки из нержавеющей стали и такие же стопки, сыр, колбасу, хлеб и в финале, вместо кролика, литровую бутыль самогона. Настоянную по рецепту Петра с громким названием «Слеза Комбайнера».
– Первую надо обязательно выпить под холодные закуски, а дальше под горячее, – торопливо разливая самогон по стопкам, со знанием знатока заявил Пётр.
– Небольшой ритуал, – Эдик поводил чёрным пером над столом, что-то бормоча себе под нос. – Теперь можно.
Все дружно выпили и уставились на меня, застывшего с поднятой стопкой в воздухе.
Чем выше я поднимал стопку, тем дальше поднимался тошнотворный комок по пищеводу вверх к горлу, опуская руку вниз, откатывала и тошнота.
– Не могу, – выдавил я. – Желудок с рюмкой как сообщающиеся сосуды: опустеет один, опустошится и другой.
– Надо резко, на опережение, – посоветовал Пепка. – Вливай и не дыши, первая уляжется, а дальше легче пойдёт.
Зажмурившись, я буквально выплеснул содержимое в горло, следом отправил клюквенный морс, чтоб ополоснуть раздражённые вкусовые рецепторы.
«– Слишком много в тебе света, Артём, таким в нашем тёмном мире жить нелегко», – произнёс шаман.
– Мы с Денисом Андреевичем тоже на светлой стороне, – заявил Пепка тоном, не терпящим возражений.
– В тебе, Пётр, едва лучина тлеет, у Андреевича свечной огарок догорает, а у него, – перстом указав на меня, – канделябр аж на семь свечей.
– Освещаю путь во мраке, – с сарказмом ответил я.
– Выгоришь ты быстро изнутри, если свет не погасишь, – продолжал шаман.
– Почему как лучина? Я церковь сельскую помогаю восстанавливать, – не сдавался Пётр.
– Богов вы измыслили по образу и подобию своему, воздвигли им храмы земные, а Ему то не надобно. Купола золотом кроете, иконостасы пышные ставите – всё то от гордыни людской, тщеславия ради. Боги ваши в зеркалах обитают, а истинный Бог – что? Он кристальный свет, незамутнённый, чистый. А где свет, там и тень. Мы же – порождения тени, нам к свету нельзя, испепелит он нас, выжжет дотла.
– Чем во мраке непроглядном сидеть, лучше мотыльком на свет костра, – шутливым тоном возразил я, не отводя взгляда от пляшущих языков пламени костра.
– Вот и порхаете потом с тлеющими крылышками, вроде и светло вокруг вас, да недолго, пока крылья не догорят.
– Как у Маяковского:
– Сам не одобряю, но выбор ваш уважаю, – примирительно признал Эдик.
– А ну, освобождай центр стола, – зычно крикнул дед, снимая уху с костра. – Дошла, родимая.
Разложили по тарелкам пахучую, с репчатым луком и укропом.
– Выпивай да налетай, – скомандовал Пепка, разливая самогон.
Вторая зашла лучше, лишь слегка ударив в нос.
После нескольких ложек рыбного бульона в животе наступил мир и покой.
– А ты чего себе рыбы не положил? Одной воды с картошкой в тарелку наплескал, – обратился ко мне дед.
– Медицина у нас пока на должном уровне, не хочу рисковать. Был уже горький опыт, – я заглянул в бездну печальных воспоминаний и начал свой рассказ: – Поужинал я рыбкой, но неудачно. Кость застряла поперек горла. Час мучился, обглодал все хлебные корки, но ей хоть бы что. Пришлось вызывать скорую.
Через полчаса приехали двое молодых ребят – парень и девушка. Они сразу спросили: «Вы корку хлебную глотали? Это должно помочь».
– Разве стоило вам ехать? Могли бы и по телефону этой гениальной идеей поделиться. Я и коркой пробовал, и мякишем. В общем, хлеб в доме закончился, но кость как сидела, так и сидит. Даже воду пить больно. Нужно вынимать хирургически.
– Мы не умеем, – ответили они после паузы, опустив взгляд и грустно пожав плечами.
– Поехали тогда в больницу.
Сегодня дежурного врача-отоларинголога нет на месте.
– А хирург? – спросил я.
– Он скажет, что это не его дело, – ответил медработник.
– Вы же давали клятву… – укоризненно напомнил я, с укором рассматривая переминающихся с ноги на ногу медиков.
– Ладно, – после короткой, будто тягостной борьбы с собой, проговорила девушка. – Собирайтесь, поедем тогда в областную, если местная не принимает.
– Не стоит, – отмахнулся я. – Нечего беспокоить светил из-за какой-то рыбной кости. Полтора часа тряски в уазике туда-обратно… Нет уж, увольте. Давайте, попробуйте сами. У всех когда-то бывает этот "первый раз".
Спустя мучительные десять минут безуспешных раскопок в своих необъятных чемоданах они, с оттенком горького поражения в голосе, констатировали: пинцета нет.
«Подождите, сейчас принесу, только протрите спиртом», – предлагаю им вариант.
«Спирт есть, не переживайте», – успокоил меня парень.
Меня усадили на стул под люстру, хорошо, что не привязали. Девушка светила фонариком с телефона, а парень, с видом хирурга-самоучки, полез мне в рот с пинцетом, будто на минное поле.
– Ага, вот она! Вижу, вижу! – воскликнул он, и тут его рука предательски задрожала, а пинцет, кажется, принялся считать мои зубы.
– Стоп, братья по несчастью! – взмолился я, хватая его за руку. – Меняйтесь ролями. Теперь ты светишь, она орудует. А то мне после вашего «сеанса» прямая дорога к дорогостоящему стоматологу.
И надо же такому случиться, мой дом огласился ликованием, когда кость наконец извлекли на свет божий. Они, кажется, готовы были пуститься в пляс с этой злополучной костью в руках.
– Я понимаю, что молодым опыта набираться где-то надо, но лучше на других, – заключил я, делясь горьким плодом пережитого.
– За медицину, – провозгласил дед, поднимая стопку.
– Плохой врач он и во благо может быть, – начал повествование захмелевший Пепка, всё глубже погружаясь в хмельную пучину воспоминаний. – Был у нас случай в мастерской, когда колхоз еще дышал на ладан. Движок с лебёдки сорвался, да прямо на ногу механику Валерке. Такой вопль огласил окрестности, что стекла в избах задрожали, а на дальнем пастбище бык цепь стальную порвал и в лес, ошалевший, умчался. Два дня всем миром искали, как сквозь землю провалился. Ну да ладно, отвлекся я. Повезли Валерона в районную больницу, в дорогу, чтоб не надрывался от боли, влили пол-литра доброго самогона. Привезли "тепленького". А травматолог, грешен был, любил приложиться, с утра еще врач врачом, а к концу смены – в стельку. Один мычит невнятно, другой понять не может. Медсестра в крик: «Рентген нужен срочно!», а травматолог ей в ответ: «Да на кой ляд мне твой рентген, я и так вижу – ушиб, гипсуй к чертям и домой!». Так и сделали. А как сделали, так и срослось – криво-косо. Стал Валерон калекой. Десять месяцев по больничным койкам провалялся, а потом группу инвалидности получил. Травматолог, видать, совесть заела, посодействовал, как мог. Был Валерон, а стал «одноногий Силвер».
– «Силвер» потому что… – скосил на меня взгляд Пепка.
—Я знаю кто такой «Силвер» – одноногий пират из романа Стивенсона «Остров Сокровищ»
– Я знал, что мной внук умница – гордо произнес дед.
Извини Артем, с твоего позволения продолжу – все на работу, а он на лавочке, костыль к забору прислонит, сидит, бражку пьёт на солнышке греется. Кто мимо идёт, он им гордо: «Имею право инвалид». Уж так тепло и нежно о травматологе отзывался – редкой души человек, побольше бы таких в больнице. Я бы с ним даже в разведку.
Тогда больше травматолога только нарколог пил, – добавил дед, отодвигая пустую тарелку.
– Ну, с ним-то понятно, он должен знать болезнь изнутри, – вставил я, наполняя опустевшие стопки. – А дальше-то что с «Сильвером» стало?
– Уехал в город, к дочери на шею сел, так и не слезает. – ответил Пепка.
– Ну, за врачей, – предложил дед.
Мы выпили.
– Мне бы вашего друга на три ночи в полнолуние, он бы потом джигу танцевал! «Он темный, ему проще помочь», – произнес Шаман, закусывая.
– Ему и инвалидом хорошо, – возразил Петр.
– У меня в Москве сосед был, Геной «Многолетником» за глаза звали, – Шаман усмехнулся, вспоминая. – Пятьдесят пять лет мужику, а энергии – как у юнца, будто время над ним не властно. Здоровьем своим трясся аки Кащей над златом: диеты, йога, бег по утрам – ЗОЖ в квадрате. Чуть кольнет где – бегом в поликлинику, врачей до смерти запугал. Семьей не обзавелся, детей не нажил, все стресса боялся, жил для себя, любовался собой, как Нарцисс на свое отражение. Мечтал до ста лет дотянуть, да еще и книгу о своем бессмертии написать.
– Темный сразу понятно, из ваших, – вставил Петр.
– Слишком черен, сплошной мрак в душе. Это и для меня перебор, – добавил он.
– Как к одиннадцати туз, – пьяным голосом промурлыкал Пепка.
– Соседка, вечно уставшая от пьяных выходок мужа, ставила Геннадия в пример: "Вот, мол, золото, а не мужик! Не пьет, не курит – мечта!". Да только мечта эта обернулась кошмаром. Однажды, подкараулил он Генку на лестничной площадке, опьяненный не только вином, но и злобой. Замахнулся было, да не успел. Генка, перепуганный до смерти, шарахнулся в сторону, оступился… и полетел в бездну лестничного пролета. Компрессионный перелом, страшный ушиб спинного мозга – приговор. Три года Генка прикован к постели, парализован. Живет, а вернее, существует, в заточении собственного тела. Сердце, проклятое, бьется ровно и сильно, жизнь теплится, будто издеваясь. Лежит горемыка, мечтает о смерти, как о спасении, вот она – злая ирония судьбы.