Михаил Никитин – Проза жизни или формула счастливого бытия (страница 4)
– Да это ж танка! – оцениваю я услышанное, но улыбку сдержать не в силах.
– МТЗ-80 – трактор, а Т-34 – танк! Вы, молодежь, совсем разницы не чуете, – укоризненно качает головой Пепка.
– Танка – это пятистишие японское, поэзия, – продолжаю я, стараясь придать голосу серьезность.
– Ах, вот почему на Руси меня не поняли! Скажи, Артём, у тебя есть знакомые трактористы из страны восходящего солнца? Вы же в интернете все как родные, я бы им эти строки посвятил.
– К сожалению, нет, вы первый тракторист в моей жизни, – отвечаю я.
Дед взял тетрадь открыл посередине и зачитал:
Мы с Ним прыснули звонким искренним смехом, удержать его внутри было просто невозможно.
– Да ну Вас…это заказ был на день строителя. – обиженно пробубнил Петр-хватит скалиться наливайте уже.
– Отчего же у вас в селе такая тишь? Ни людей не видать, ни псов не слыхать, – вопросил я у стариков, разливая водку по стопкам.
– Так ведь нас, коренных, всего двое и осталось, – с грустью отозвался дед. – Третий был Валентин, да год назад на рыбалке утоп…
– Не иначе, как Вальку-рыбака водяной к себе прибрал… Точно говорю, – перебил его Пепка. – Ссора у них вышла. Обидел он водяного, хоть и не со зла, а по нечаянности. Валек сам мне сказывал, пока жив был. Дело было в августе позапрошлого года. Поплыл он, значит, на рыбалку, на дальнюю заводь, с похмелья. Потому и пивка с собой две полторашки прихватил.
– Короче говоря, пьяный был, – подытожил дед.
– Да что для Валька те полторашки? Так, горло промочить, – возразил Петр. – Якорь бросил аккурат посреди заводи, удочку закинул, сидит, пивко попивает, туманом закусывает, – заглотив кусок колбасы, Пепка громко причмокнул от удовольствия губами и продолжил: – Туманы наши утренние, скажу тебе, Артем, целебные, с похмелья – самое то! Ну, с пива Вальку по нужде сильно и приспичило. К берегу плыть лень, заводь-то большая. Ну, встал он да прямо с лодки в воду и зажурчал. Зажмурился от удовольствия. Тишина, покой… Только на берегу, за туманом, птицы тихонько щебечут. И вдруг – стук снизу в дно лодки…
БАМ! БАМ! БАМ! – громко постучал по столу кулаком Пепка, окинув собеседников тревожным взглядом из-под запотевших от волнения стекол очков.
– Опускает медленно Валентин голову, а из-под воды рожа страхолюдная, – выдержав театральную паузу, взволнованным голосом продолжил Петр, – вся в пиявках, глаза как у жабы, вместо волос водоросли, а струя Валькина точно в центр бьет меж глаз… Как с якоря снялся, как дома очутился, не помнит. Три дня ни капли в рот… И к реке ни ногой.
– Да с бодуна свою собственную харю в отражении не признал! – захохотал дед, приглаживая серебристую шевелюру. – Улыбнуться надо было своему отражению! "От улыбки станет всем светлей", как в мультике про Крошку Енота поется. Ты, Артем, поди, на других мультфильмах вырос. – обернулся он ко мне.
– Да я, можно сказать, пропитан духом советской мультипликации! От Чебурашки до Серой Шейки – всё отсмотрено, вдоль и поперёк. Бабушка у меня была старой школы, не признавала ничего, кроме нашего, родного, – возразил я, с лёгкой усмешкой. – Дисней для меня – так, факультатив по выходным.
– Эх, если б всё так просто, – Пепка понизил голос, придав ему таинственности. – После того случая отвернулось рыбацкое счастье от Валька. Жор дикий, а у него – ни поклёвки. Сеть поставит – одни коряги. То лодка течь даст, то весло сломается. Он и подношение Водяному сделал – пол-литра беленькой в заводь вылил. А для Валентина водку мимо рта пролить – всё равно что палец себе отрезать. И прощения в полнолуние у реки вымаливал – ничего не помогло. Не ловится рыба, хоть топись… Запил он тогда жутко. Полгода к реке не подходил, а по весне поутру в чистое оделся, сел в лодку и уплыл… так и сгинул, только лодку ниже по течению нашли – трагично закончил свой рассказ Пепка, – наливай Артем выпьем, не чокаясь…Помянем. А на майские дачники подъедут, закипит жизнь в селе потихоньку…
Солнце, догорев за кромкой леса, бросало на веранду последние багряные отблески. Пепка, свернувшись калачиком в кресле, мирно посапывал, обнимая себя за плечи. Мы с дедом, погруженные в жаркий спор об искусстве, держали в руках кружки с давно остывшим чаем.
– Передвижники, там всё понятно: тон, цвет, композиция, а что ваша абстракция? Это грязная палитра в раме на стене, – возбуждённо доказывал мне дед, размахивая вилкой в воздухе, словно водил кисточкой по незримому холсту.
– Передвижники прекрасны для своего времени, но с появлением цветной фотографии реалистичное изображение натуры утратило актуальность. Теперь «Рожь» Шишкина украшает этикетки водочных бутылок. Искусство должно развиваться вместе с прогрессом, иначе оно так и застынет в виде наскальных рисунков, – парировал я. – Импрессионисты не побоялись отойти от монументальной академической живописи. Мане, Дега, Сезанн, Ван Гог, наш Коровин – сколько гениальных шедевров, это был настоящий прорыв!
– Да, шаг, ну два, три, Пикассо, Дали… Но дальше – тупик. Малевич своим чёрным квадратом поставил жирную точку. Всё, дальше некуда экспериментировать, табу! – упрямо твердил дед.
– Не точку, а прорубил окно в новые измерения искусства, – не сдавался я. – Неужели среди современных художников никто не вызывает у тебя симпатии?
– Ну почему же, Бато Дугаржапов, к примеру, очень талантлив, – признался дед.
– Да, но в последних работах он упрощает формы, что свойственно наивному искусству, импрессионизм смешивается с абстракцией. Но работы всё равно прекрасны, притягивают взгляд, – добивал я деда.
– Он мастер, всем всё доказал… Может себе позволить и похулиганить, – не сдавался дед.
—Хорошо. На этом и закончим. Правда у каждого своя, а истина где-то посередине, – примирительно добавляю я.
– Ну и славно, а то расшумелись на ночь глядя. Чай давно остыл. Пора спать, комната в конце коридора, там уже постель застелена.
– Я планировал вечером домой.
– Дома тебя никто не ждёт, ложись, а завтра в гости поедем на местное капище, не пожалеешь, – зевая, не терпящим возражений голосом заявил дед.
– Я с вами, – не открывая глаз, пробубнил Пепка.
– Куда уж без тебя, – вставая из-за стола, сонно помахав всем ручкой промямлил Денис Андреевич. – Всё, отбой. Спать, спать, спать…
Утро выдалось не по-весеннему тёплым. С чашкой ароматного кофе я вышел на веранду. На дубовом резном столе лежала мятая бумажная салфетка со строфами, написанными карандашом неровным корявым почерком:
– Ну точно японские корни, – подумал я, наблюдая за окном, как Пётр на реке прикручивает мотор к лодке.
– Ну что, готов? – Я вздрогнул, не услышав, как дед подошёл сзади.
– Куда мы? – вопросом на вопрос спросил я.
– В гости к московскому шаману.
– А разве такие бывают? – повернув голову к деду, удивился я.
– Коренной москвич, книжек по эзотерике начитался, квартиру бабкину продал, к нам приехал, место силы нашёл, землянку выкопал и живёт там с курицей. Три дома в селе купил для последователей, но пока никто не приехал, – ухмыльнулся дед.
– Да, иногда много читать вредно.
– Это точно, одевайся потеплей и выходи, – поторопил меня Андреевич.
– Готовы? – спросил Пётр и дёрнул стартер японского мотора. Ямаха весело заурчала.
– Умеют самураи не только стихи писать, —перекрикивая гул, показываю на лодочный мотор.
После села река петляла по густому лесу, ветки деревьев с молодой весенней зеленью склонялись к воде, иногда нежно, а то и хлестка поглаживали нас по головам. Небольшие островки, зарастающие молодым папоротником, рассекали русло на две части, постоянно заставляя Петра делать выбор: плыть налево или направо. Из прибрежных камышей с кряком взлетали вверх напуганные утки, недовольные внезапным появлением гостей. Встречный весенний ветер холодил голову, выгоняя остатки вчерашнего хмеля. Как же здесь хорошо – думал Я.
Пётр заглушил мотор и на остаточной энергии ловко припарковал алюминиевую «казанку» к деревянным мосткам. Место и в правду было потрясающим, вокруг большой поляны тесно жался дремучий ельник, не смея переступить незримую черту, а в центре, широко раскинув ветви, высился огромный вековой дуб. В его тени стоял грубо сколоченный стол и две лавки, во главе стола в потрёпанном холщовом шезлонге вальяжно восседал, с тёмным, прокопчённым от дыма костров лицом, мужичок неопределённого возраста от 40 до 50 лет в бухарском национальном халате, местами испачканном птичьим помётом, и низко натянутой папахе, украшенной по периметру разно видовыми птичьими перьями. На спинке шезлонга сидела чёрная курица, периодически что-то выклевывая в густом меху его головного убора.
– С утра вас жду, не соврала Чернушка, – скосив глаза на курицу, улыбнулся шаман-садитесь за стол уха уже на подходе.
– Уха с похмелья – то, что организму надо, – довольно облизнулся Пепка.
Дед представил нас друг другу:
– Это Артём, мой внук, а это Эдик.
– Просто Шаман, – перебил деда Эдуард. – Очень приятно, рад знакомству.