Михаил Лукашев – И были схватки боевые… (страница 9)

Тщательность исполнения барельефа, казалось бы, позволяет сделать определенные выводы о правилах существовавшей и те годы борьбы. Но для того, чтобы получить право делать такие выводы, необходимо сначала определить, какой именно характер имеет барельеф: нужный нам реалистически бытовой или условно культовый, неизбежно игнорирующий, искажающий важные для нас действительные детали?

Последнее на первый взгляд представляется более вероятным. На церковной стене и сюжет должен быть религиозным. К тому же в Библии, представьте себе, действительно есть борцовская сценка. Речь идет о том, что патриарху Иакову противостоял в борьбе некто ему неизвестный. Борьба была очень долгой, необычайно упорной, но не давала преимущества ни одному из борющихся. И тогда соперник, не имея возможности одолеть патриарха в равной борьбе, коснулся его бедра и этим прикосновением искалечил ему ногу, оставив хромым на всю жизнь. Уходя, неизвестный сказал Иакову, что тот боролся не с кем иным, как с самим богом.

Известно, что Библия отнюдь не является неким божественным откровением, а в действительности всего лишь фиксирует отзвуки давным-давно минувших исторических событий. Естественно, что в ней, как и в индийских Ведах, нашла отражение популярность борьбы, на этот раз среди древних народов Ближнего Востока. И даже такой факт, что уже в ту эпоху существовали болевые приемы, способные причинить серьезную травму и вызвать хромоту. (Впоследствии цирковые профессионалы, оправдывая свою нечестность и грубость в борьбе, пошучивали, что первым запрещенный прием использовал еще сам господь бог.)

Борьба Иакова с богом или, как трактуют Библию теологи, не с самим богом, а всего лишь с его ангелом, не раз изображалась художниками различных эпох и стран, в том числе и нашими. Подобное изображение начала XIII века можно видеть на «Златых вратах» старейшего Рождественского собора в Суздале.

В церковном изобразительном искусстве сложились определенные традиции, свои каноны. Силы небесные должны были изображаться возвышенными и уж, конечно, совершенно отрешенными от суетных земных страстей.

Показать ангела в напряжении действительной борцовской схватки было вещью заведомо неприемлемой. Художник должен был изобразить не саму борьбу как таковую, а всего лишь своеобразный ее символ. Именно это мы и видим на «Златых вратах».

Для того чтобы один из борющихся не заслонил лица другого, художник представил их в некотором отдалении друг от друга, а отнюдь не в действительном, плотном борцовском захвате. На такой дистанции руки вообще не могут обхватить противника, поэтому кисти борющихся с неестественно выпрямленными пальцами спокойно лежат на боку соперника, словно поглаживая или похлопывая его. Ангел представлен как на иконах: в долгополых до земли одеждах, с крыльями и нимбом над головой.

Сопоставляя эту каноническую картину с владимирским барельефом, можно сразу же сказать, что борется там отнюдь не ангел, а самый простой смертный, не имеющий ни крыльев, ни обязательного нимба. Одежда борющихся состоит из простых опоясанных рубах длиной до колена, и с вышивкой по кромке подола, обычных в быту простолюдинов. Сценка на барельефе и впрямь не религиозная, а чисто бытовая. Присмотримся к ней повнимательнее.

Взявшись за пояса друг друга, борцы наклонились вперед и сошлись грудь в грудь так, что голова приходится над плечом соперника. Ноги для большей устойчивости немного согнуты в коленях, и одна нога выставлена вперед. Во внешне статичных позах борцов чувствуется их мощь, готовая вот-вот взорваться красивым внезапным броском. В общем, это типичная картина схватки наших поясных борцов, какой она сохранилась и в последующие века. Такой ее увидел в XIII столетии побывавший в России английский художник Джон-Августин Аткинсон, а и прошлом веке – его русский коллега И. С. Щедровский. Оба запечатлели крестьян, борющихся по тем же самым правилам, что и борцы с владимирского барельефа.

Что же это за правила? И что дает нам основания судить о тех правилах, по которым боролись добрые молодцы в XII веке? Подобную возможность предоставляет та безусловно реалистичная манера, в которой выполнил барельеф талантливый, но безвестный древний художник. Ничего не изображает он условно, приблизительно, любая деталь у него правдива и полна значения. И сразу бросается в глаза, как близко поставлены ноги одного борца к ногам другого. Такое возможно только при условии, что борющиеся не опасаются подножек. Ведь в тех видах борьбы, где допустимы подножки, борцы стараются обезопасить себя от таких бросков, отставляют ноги назад, подальше от ног партнера. Вот почему можно уверенно утверждать, что ко времени создания барельефа на Дмитровском соборе на Руси уже широко практиковалась поясная борьба, в которой были запрещены броски с помощью ног.

Однако, несмотря на это ограничение, в распоряжении борцов находился достаточно большой арсенал бросков. Из положения захвата за пояс, как, впрочем, и при борьбе «в обхват», можно было делать различного рода сбивания за счет неожиданных и резких рывков в сторону, лишавших соперника равновесия. При этом учитывалось направление усилий партнера и положение его наименьшей устойчивости. После одного или нескольких обманных рывков делался основной – уже в противоположную сторону. Не на последнем месте был и силовой русский ломок, в том числе и с предварительным отрывом партнера от земли, начиная исполнение броска еще в тот момент, когда его ноги находились в воздухе.

Особенно мощные борцы просто вздымали соперника высоко вверх, и, перевернув на лету, бросали спиной на землю. Брали на «косую бедру» и еще – бросали «через голову». В современной борьбе этот прием с собственным падением получил более точное название «бросок через плечо». Отклоняясь назад и в сторону (например – в левую), отрывали партнера от земли, как бы стараясь перебросить его через свое левое плечо. Затем, не прерывая движения, начинали падение на землю вместе с соперником. Уже падая, нужно было повернуться так, чтобы уложить его спиной на землю, а самому упасть на него или рядом с ним на левое плечо. Были, говорят, и такие силачи, которые делали этот бросок без собственного падения, за счет только одного мощного «взмаха» партнером.

Можно было сделать и «мельницу» (но совсем не ту, что в современной борьбе). Оторвав соперника от земли, начинали кружить его вокруг себя, переступая на месте. Когда же его тело приобретало достаточную инерцию и он уже не в силах был ничего сделать, неожиданно переворачивали его и укладывали на лопатки.

Вот такими были эти два старейших вида борьбы – «в обхват» и «поясная», что же касается третьего – «не в схватку», то рассказ о нем впереди.

«Не начать ли нам, братья, старыми словами тяжкую повесть о сражениях Игоря, Игоря Святославича? И пусть начнется эта песнь по былям сего времени, а не по замышлению Бояна. Ибо вещий Боян, если хочет творить песню в чью-то честь, то растекается мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками. Ибо, как говорит он, помнит первых времен междоусобицу.

Пускает он тогда десять охотничьих соколов на стаю лебедей, и которая лебедь первой настигнута, та и песнь поет старому Ярославу, храброму Мстиславу, который зарезал Редедю перед косожскими полками…»

«Слово о полку Игореве»

(Перевод с древнерусского сделан автором настоящей книги.)

Глава третья. Иже зарезал Редедю

В зале Русского музея в Ленинграде, где выставлено полотно Угрюмова «Испытание силы Яна Усмаря», экспонируется и еще одна картина, рассказывающая об ином старинном борцовском единоборстве не на жизнь, а на смерть. Она принадлежит кисти ученика Угрюмова Андрея Ивановича Иванова, известного художника начала прошлого века, профессора Академии художеств. и называется «Единоборство Мстислава Удалого с Редедей». Это обширное полотно, исполненное в традициях классицизма, где борющиеся изображены полуобнаженными, подобно греческим атлетам, а летящая аллегорическая слава возлагает лавровый венок на голову победителю Мстиславу. И конечно же, не случайно обратился художник к этому героическому эпизоду из истории Древней Руси именно в 1812 году, когда на полях России шла борьба с непобедимой доселе армией Наполеона.

Это тот самый Мстислав, о воинской доблести которого пели славный древнерусский бард Боян и гениальный анонимный автор «Слова о полку Игореве».

«Напоминать юношеству о подвигах предков, знакомить его со светлейшими эпохами народной истории, сдружить любовь к отечеству с первыми впечатлениями памяти – вот верный способ для привития народу сильной привязанности к родине…» – этими словами польского поэта Ю. Немцевича поэт-декабрист Кондратий Рылеев открывал свою патриотическую книгу исторических стихотворений «Думы», изданную в год восстания и переизданную через тридцать пять лет Вольной русской типографией Герцена и Огарева в Лондоне. Наряду с поэмой о Ермаке, обратившейся в любимую народом песню, было в «Думах» и стихотворение «Мстислав Удалый». А. С. Пушкин в эпилоге к «Кавказскому пленнику» вспоминает «Мстислава древний поединок» и говорит о своем намерении написать поэму о Мстиславе. В 1822 го ду поэт составил подробный план поэмы «Мстислав», и можно только сожалеть, что план так и остался неосуществленным…