Михаил Лукашев – И были схватки боевые… (страница 4)

Располагая таким множеством описаний борцовских схваток, можно, пожалуй, задаться вопросом о том, кто же из богатырей был сильнейшим. Кто мог бы считаться былинным «чемпионом» по этому виду единоборства? Тем более что вопрос о сравнительной силе богатырей волновал и самих сказителей, и в поздних былинах они специально сводили в единоборстве своих героев так, как это было, например, с Добрыней и Дунаем.

Пожалуй, больше всего оснований претендовать на «былинно-чемпионское» звание у самого могучего богатыря – Ильи Муромца. Действительно, едва до него дошли вести о борцовской «великой славе» Добрыни Никитича, как Илья спешит с ним «потягатися». Он уверен, что сильнее его самого «еще нет – то такого борца по всей земле».

Много значила в борьбе физическая мощь, но, разумеется, издревле знали: есть нечто такое, что вполне успешно можно противопоставить и ей. Точно подметив и умело использовав момент, когда «атаман» оказался в неустойчивом положении, Добрыня искусным броском опрокинул его на спину. Вот былинное описание этого единоборства:

«Брали за ременье за подбрудное.

По колен-то в сыру землю втопталися.

По Добрынюшкину было по счастьицу

У осударя права ножка подвернулася,

Левая ручка оскользнулася,

Мастер был Добрынюшка боротися

Сшиб осударя Илью Муромца на сыру землю».

Но, одержав победу, Добрыня просит простить его, так как он боролся, не зная, кто его соперник. И еще просит «набольшего богатыря» быть его «вторым отцом».

Похоже, что мы едва ли ошибаемся, если сильнейшим борцом древности признаем именно Добрыню Никитича.Но вот только можно ли считать героев былинного эпоса реально существовавшими лицами? Или это всего-навсего плод народной фантазии, сложный собирательный образ?

В основе былинных персонажей, даже таких причудливых и, казалось бы, фантастических, как Идолище Поганое, несомненно, лежат образы существовавших некогда людей. Углубляясь в «родословную» былинных героев, почти всегда можно отыскать тех, кто явился их прообразом. В венгерских, германских и норвежских исторических хрониках в эпосе встретить имя Ильи Русского – полководца князя Владимира Святославича. В новогородской летописи найти описание злоключений сотского Ставра, действительно заточенного киевским князем Владимиром Мономахом. А в других летописях прочитать об Александре Поповиче – одном из семидесяти богатырей, сложивших голову в трагической битве на Калке. Кстати, это как раз он, ухватив неприятеля за ноги, превратил его в своеобразную палицу.

В этом отношении наш Добрыня Никитич отнюдь не представляет исключения. У него даже не один, а как минимум два прототипа. Один из них – дядя князя Владимира, боярин и воевода, живший в X веке. А второй – рязанский «хоробр» по прозвищу Злотой пояс – родился только через два столетия и был боевым сподвижником Поповича, разделившим его печальную участь в бою с монголо-татарами. Такое «раздвоение личности» серьезно осложняет и без того нелегкую задачу: определить, от какого именно из двух своих прототипов – киевского или рязанского – получил былинный богатырь в наследство борцовское искусство? Тем более что только этими двумя вариантами былинные источники могут отнюдь и не исчерпываться.

Академик Б. А. Рыбаков в своем интереснейшем исследовании, которое читается поистине, как увлекательный приключенческий роман, рассказывает о первооснове некоторых из тех качеств, которые в былинах приписываются Добрыне, но при этом констатирует: «Нам никогда не удастся выяснить, был ли исторический Добрыня, сын Малка Любечанина, гусляром и сказителем былин…» То, что говорится здесь о музыкальных способностях богатыря, к сожалению, полностью относится и к его борцовскому мастерству. Отталкиваясь от этого былинного образа, нам никак не удается из-за недостатка сведений выйти к какому-то конкретному человеку, действительно существовавшему в древности сильнейшему борцу. Так что наш такой колоритный «храбр и наряден муж» Добрыня Никитич, хотя вполне и годится на символическую роль патрона всех российских борцов, но открыть почетный строк реально существовавших чемпионов, к сожалению, никак не сможет…

Несколько византийских исторических хроник донесли до нас рассказ об одной из первых встреч этих гордых наследников античной культуры с «варварами» – славянами. В 583 году византийский император и талантливый полководец Маврикий вел войну на северных границах своей державы. В придунайских землях отряд закованных в стальные панцыри византийских воинов встретил и захватил трех неизвестных. Это были рослые, богатырски сложенные мужчины, но безоружные и без каких-либо доспехов. В распахнутых воротах их белых холщевых долгополых рубах виднелась обнаженная грудь, а вместо оружия в руках были гусли.

Пленниками, если этих мирных людей можно считать пленными, заинтересовался сам Маврикий. Гусляры рассказали ему, что родом они славяне, живут «у края Западного Океана» (вероятно, Балтийского моря). Идут они вот уже пятнадцать месяцев, направляясь к аварам, которые воевали с Византией и уговаривали славян выступить в качестве их союзников. Славянские вожди направили гусляров послами, повелев ответить аварам, что в войне славяне участвовать не будут. И еще рассказали гусляры, что их земляки вообще не облекаются в доспехи, потому что не умеют их выделывать.

Император долго беседовал со славянами, подивился их высокому росту и похвалил величавую осанку. А потом… приказал отправить мирных послов в качестве пленных в Византию, обрекая их на рабство и вечную разлуку с родными и близкими.

И уж, наверное, в византийских городах тоже жадно глазели на белокурых голубоглазых гусляров, дивясь их статью подобно Маврикию. В те годы славяне столкнулись с жестоким миром Средневековья, где самым веским и безотказным доводом служила остро отточенная сталь

оружия, которого они еще не имели. И для того, чтобы получить в этом беспощадном мире право на жизнь, нужно было быть храбрым, сильным и ловким воином. И конечно, завладеть тем первоклассным оружием, которое находилось в руках могущественных византийцев. И славяне смело вступили в эту заведомо неравную борьбу.

Очень, очень скоро византийский церковный историк, быть может, один из тех, кто еще недавно с любопытством разглядывал порабощенных славянских послов, уже начал горько сетовать на воинские успехи славянских племен: «Они стали богаты, имеют золото и серебро, табуны коней и много оружия. Они научились вести войну лучше, чем римляне (то есть византийцы. – М. Л.). И это люди простые, которые еще недавно не осмеливались показываться из лесов и степей и не знали, что такое оружие, кроме двух или трех дротиков».

Летописец готов, прошедших некогда с огнем и мечем по славянской земле, горестно вторил византийцу: «Победы славян ниспосланы за грехи наши».

Славяне уверенно выходили на большую арену мировой истории, и теперь о них все чаще и чаще повествуют не только исторические хроники, но и трактаты выдающихся полководцев. И все отмечают отвагу, силу, ловкость и воинское мастерство этого «многолюдного народа» занимающего «неизмеримые пространства».

Уже известный нам Маврикий пишет так: «Их никоим образом нельзя склонить к рабству или подчинению в своей стране. Они многочисленны, выносливы, легко переносят жару, холод, дождь, наготу, недостаток пищи».

Еще один византийский историк, Лев Диакон, так описал военные походы выдающегося древнерусского полководца князя Святослава: «…сей народ отважен до безумия, храбр, силен…»

Словно дополняя его, вторит арабский дипломат Ибн-Фадлан Ахмед: «..я видел руссов, когда они пришли со своими товарищами и расположились по реке Итиль (Волге), и я не видел более совершенных членами тела, чем они: как будто они пальмовые деревья…»

Повествуя о привлекавшем особое внимание высоком росте, огромной силе и отличных боевых навыках воинов-славян, известный историк Прокопий из Кессарии заметил: «Эти племена… не управляются одним человеком, но издревле живут в народноправстве, и поэтому у них счастье и несчастье в жизни считается делом общим».

Должно быть, для Прокопия, гневно обличившего в своих работах деспотизм императора, эти качества славянских племен были особенно привлекательны…

Глава вторая. Международный матч X века

Так пока и не удалось нам с вами разгадать имя сильнейшего борца нашей древности. Того, кого можно было бы считать «чемпионом» Древней Руси. Фольклор, к сожалению, нам в этом деле помочь не смог. Изменяющиеся со временем устные предания бережно сохраняют собирательный образ героя, но утрачивают и изменяют многие детали, и том числе и те, которые нас с вами интересуют.

А может быть, попробовать обратиться к письменным источникам – нашим летописям? Ведь на их пергаментных страницах отразились события и IX и X веков, времени становления Древнекиевского государства.

В первый момент такая мысль кажется просто абсурдной. Летописи велись в монастырях, и уж кто-кто, а монахи знали истинную цену «окаянных бесовских игрищ». Где уж тут ждать от них рассказа о «греховодниках»-борцах! Но как это ни поразительно, первое исторически достоверное и хронологически точное сообщение о борцовском поединке в Древней Руси оставил нам не кто иной, как черноризец Киево-Печерского монастыря Нестор. Тот самый славный летописец Нестор, который пришел в монастырь семнадцатилетним юнцом и за долгие годы самоотверженного труда создал там необыкновенно талантливую «Повесть временных лет», равной которой нет в историографии ни одной европейской страны, за исключением прямых наследников античной культуры – Рима и Византии. Не следует, однако, думать, что летописец в порядке исключения был ревностным борцовским болельщиком и к народным забавам относился снисходительно. Вовсе нет! И если монах нашел все же возможность рассказать о древнем атлете, то только из-за его выдающихся боевых заслуг. Вот что узнаем мы из «Повести».