Михаил Лукашев – И были схватки боевые… (страница 6)

Летописец, конечно, сам ничего не выдумывал, а описывал только то, что считал фактом. Однако Нестор жил значительно позднее, чем Ян Усмарь. Подвиг юного киевлянина и запись о нем в летописи разделяют более ста лет, в течение которых имя героя жило в дружинных преданиях. Воины ревностно хранили память о героях былых времен. Но здесь вступили в свои права непреложные закономерности рождения легенды вокруг славного имени. Всегда и везде благодарная память народа наделяла любимых героев необычайной силой. (Вспомним образы наших славных богатырей.) И гиперболизация эта – искренняя дань народного восхищения, – возрастала прямо пропорционально истекшим годам и столетиям. Вот почему летописный рассказ об испытании силы Яна Усмаря стал как бы интереснейшей моментальной фотографией самой начальной стадии сотворения легенды. Народное предание отметило всего лишь первое столетие своего существования. Его вполне реалистические штрихи еще не успели стереться и просматриваются четко, но рядом с ними уже успела возникнуть и такая чисто мифическая деталь: клок вырванной мощными руками бычьей шкуры… Пройдет еще восемь столетий, в течение которых предание будет жить своей невидимой таинственной жизнью, и на территории Украины запишут теперь уже сказку о спасителе киевлян могучем Кожемяке. Сгинет бесследно великан-печенег, а его место заступит ужасный Змий, напавший на Киев. Почти не останется уже былых подлинных деталей событий, но мы сразу же узнаем их даже в причудливых сказочных одеяниях. Вот герой, разгневавшись что его оторвали от работы, разом разрывает целых двенадцать кож, которые в то время выделывал… А вот, вступив в борьбу с чудовищем, валит его на землю, совсем как Усмарь своего противника-печенежина…

Сила и ловкость Яна Усмаря показали, что печенег будет иметь достойного соперника.

–Ты можешь с ним бороться! – воскликнул обрадованный Владимир и приказал дать Яну доспехи и оружие.

Отрок превратился в воина. А когда рано утром у реки снова послышались призывные крики кочевников, Ян с князем переправились на вражеский берег. Печенежский богатырь был велик, страшен и, конечно же, ожидал встретить противника себе под стать: такого же великана.

Увидев Яна, он громко захохотал. Должно быть, и впрямь рядом с гигантом отрок выглядел не слишком внушительно и даже забавно. Усмарь был среднего роста и телосложения («середний телом»), и ничто не выдавало огромной его силы.

Между полками размерили место для единоборства, и соперники пошли друг на друга. Наградой победителю этого «международного матча» X века была жизнь.

Крепко схватились они в привычном борцовском захвате, и оказалось вдруг, что великан ничего не может поделать со своим соперником. Ян, по словам летописца, «удавил печенежина в руках до смерти и ударил им оземь».

Тысячеголосый крик разнесся над полем брани. Кричали все: и русские, и степняки. Одни от ужаса и скорби, другие в грозном боевом азарте. Объятые страхом печенеги не выдержали и бросились в бегство, а киевляне, преследуя, рубили их. Опасный враг был побежден и изгнан. А на броде через Трубеж в честь памятного поединка Владимир заложил город, назвав его Переяслав, так как Ян «переял» – перехватил славу у печенежского великана. Силача-простолюдина князь вопреки всем обычаям приблизил к себе, сделал его «великим мужем». Не забыл и о его старом отце. В дальнейшем летописи рассказывают о Яне уже как о княжеском воеводе.

Не раз еще водил он киевские полки против печенегов. Войны незыблемо верили в его силу, мужество, боевое искусство и, вдохновленные примером, смело шли на смертельную битву. А на кочевников одно имя героя наводило ужас. Слишком хорошо помнили они устрашающую силу своего богатыря, павшего от руки Яна.

Едва ли усмотрим мы, люди конца двадцатого века, что-либо необычное в возвышении древнекиевского ремесленника: «Был достоин – вот и получил награду!» Но в действительности-то было это случаем из рядо вон выходящим. Возможным, быть может, только при Владимире благодаря широте его совсем не обычных для того времени демократических взглядов.

Князь отказался от наемников-варягов и построил военные силы на общерусской основе: брал в дружину людей даже самого низкого происхождения, ценя не родовитость, а их личные достоинства. И совсем ведь это не случайность, не благой вымысел сказителей, что рядом с «ласковым» князем Владимиром, знатным боярином Добрыней в былинах встает по тем понятиям смерд – крестьянский сын Илья Муромец сын Иванович.

«Напрасно исследователи… пытались доказать, что мужицкие, крестьянские черты появились у этого богатыря только лишь в XVI веке…» – пишет тот же блестящий знаток русской древности академик Рыбаков. – Однако историческую основу образа Ильи Муромца и первичных былин его цикла мы должны искать в русской действительности времен Владимира, когда князь нуждавшийся в воинах и боярах, переселял с Севера тысячи людей, а победителей в важных поединках делал из простых ремесленников «великими мужами», т. е. боярами.

Такова яркая история первого из известных сильнейших борцов прошлых времен – подлинного «чемпиона» Древней Руси конца X века – Яна Усмаря. Его необычайно колоритная фигура будет столетиями привлекать к себе внимание народных сказителей, художников, ваятелей. Первое из сохранившихся изображений героя мы находим еще в так называемой Радзивилловской летописи. На миниатюре Ян в одежде простолюдина, долгополой рубахе, гордо попирает ногой поверженного им богатыря. По одну сторону от него устремившиеся в бой киевляне во главе с Владимиром, по другую – бегущие прочь печенеги. Внимание древнего художника вполне закономерно привлек момент победного завершения единоборства.

А вот живописцев русского классицизма, живших в конце XVIII – первой половине XIX века, заинтересует уже совсем иной эпизод: полное напряжения легендарное испытание силы отрока. Неудержимо мощное движение рассвирепевшего быка, поспешно отпрянувших от него воинов, один из которых уже опрокинут на землю, и могучие, в крайней степени напряжения вздувшиеся мускулы силача-кожевника, схватившего быка, – все это видим мы на обширном полотне Григория Угрюмова, которому отведено одно из заметных мест в ленинградском Русском музее.

Оно так и называется «Испытание силы Яна Усмаря». Тот же самый сюжет для своей картины избрал Евграф Сорокин: «Ян Усмарь останавливает быка». И, пожалуй, это менее известный художник достиг в своей работе даже большего динамизма и остроты, чем Угрюмов. Одним из главных произведений ваятеля Бориса Орловского тоже стала выразительная скульптурная группа «Ян Усмарь», которую можно увидеть в залах Эрмитажа.

Мотив борьбы русского силача, задушившего вражеского богатыря в своих стальных объятиях, использовал в одной из своих работ и наш современник – самобытный художник Н. К. Рерих.

Разумеется, за несколько столетий истории не мало было в Древней Руси таких же сильных и искусных борцов, как Ян Усмарь. Быть может, иные даже превосходили его своей мощью и мастерством, но сегодня мы уже ничего-ничего не знаем о них.

Летописные сведения о борцовских схватках ограничиваются очень немногим. Все же остальное бессчетное количество былых единоборств осталось за узкими рамками летописного повествования. Слишком малое дошло до нас, но еще меньше, чем о самих фактах борцовских поединков, известно нам о том, как росла и видоизменялась со временем наша национальная борьба, как складывались ее отдельные виды, техника и правила.

Едва ли стоит говорить о том, как это все интересно! Однако подобная задача будет, разумеется, потруднее предыдущей. Еще никто из этнографов или историков спорта не отважился ответить на все эти, совсем непростые вопросы. Они и по сей день остаются открытыми. Но в то же время по различным историческим источникам рассеяны, хотя редкие и отрывочные, но интереснейшие и ценные сведения о прошлом нашей борьбы.

Какой же она была – борьба? Борьбой в древности равно именовались и состязательные ради потехи схватки, и безоружные единоборства не на жизнь, а на смерть. Сближение этих двух различных понятий было отнюдь не случайным.

Даже «потешная» борьба ассоциировалась с боевой схваткой – и как противоборство двух сторон, и как акции, имеющие немало общих навыков и способов действия – приемов. Само слово «борьба» имеет тот же самый корень, что и «оборона», «оборонять», «брань», то есть «сражение». (Вспомните: поле брани, бранная слава.) Мы и сегодня называем борьбой не только чисто борцовское, но и любое иное противоборство: борьба враждующих армий, борьба футбольных команд, борьба фехтовальщиков или боксеров.

Такое понимание борьбы широко распространено и характерно не только для нашего языка. Возьмите, например, осетинское название борьбы «кабышай хашт», что в дословном переводе означает «сражение в обхват». Здесь отразилась сама реальная действительность. Рукопашная схватка была сходна с борцовской в том виде, в каком эта последняя существовала в древности.

(Да и в самом слове «схватка» явно вырисовывается связь со схватыванием, борцовской хваткой.)

В сущности, именно такой и была в глубокой древности борьба, точнее, даже еще не борьба, а ее давняя предтеча. Единоборство, которое в былинах не зря именуют «борьба рукопашечная», действительно было безоружным рукопашным боем, в котором равно сочетались борцовские приемы с ударами не только руками, но еще ногами и головой.