Михаил Лукашев – И были схватки боевые… (страница 5)

Сын Святослава – киевский князь Владимир Красное Солнышко – был славен не только деятельностью просветителя, но в полной мере унаследовал и воинственность своего отца – знаменитого древнерусского полководца, вероломно убитого печенегами. Не раз Владимир Святославович водил в походы свою испытанную дружину.

Итак, летопись гласит, что «в лето от сотворения мира шесть тысяч пятисотое» (по нынешнему летоисчислению в 993 году) Владимир вел войну с хорватами. И едва успел князь со своей дружиной воротиться из дальнего похода, как на русскую землю из степей днепровского левобережья нагрянули кочевые печенежские орды. Эти степные хищники, как их называли тогда «поганые», не случайно выбирали время для набегов, когда русские воины находились вдалеке от своих городов. На сей раз, правда, печенеги совсем немного, но опоздали. Владимир немедля двинулся с войском навстречу незваным пришельцам.

Если на войну в чужие края ходила, как правило, одна только княжеская дружина, усиленная отрядом добровольцев, то когда в пределы киевских земель вторгался враг, и особенно такой опасный и беспощадный, как степные кочевники, на борьбу с ним поднималось уже всенародное ополчение. За оружие брался каждый мужчина, способный его носить. Дома оставляли только младшего сына в семье. Разумный обычай этот соблюдался многие столетия. Ведь дававшее всем пропитание хозяйство в любом случае не могло лишиться вдруг всех мужских рук, которыми оно располагало. Была здесь, наверное, еще и забота о том, чтобы в случае гибели старших, не пресекся окончательно род. В те времена случалось ведь и так, что после ожесточенной битвы некому было даже принести домой страшную весть о поражении…

Привычно вышагивали по пыльной дороге ополченцы: киевские ремесленники и крестьяне окрестных сел. Далеко не каждый имел дорогостоящее оружие, а тем более доспехи. Многие выступили на врага всего только с ножом, с топором, охотничьими рогатинами и луками, а то и просто с хорошей увесистой дубиной-ослопом. Отсутствие доспехов заменяли тегиляи-кафтаны, подбитые толстым слоем пеньки, или сплетенные из толстых веревок рубахи.

Стараясь не отрываться от пешей рати, впереди шажком трусили княжеские дружинники при полном доспехе.

Киевские полки быстро двигались навстречу неприятелю, и вскоре передовой разведывательный отряд-сторожа уже приметил вдали черные дымы печенежских костров.

А подойдя к притоку Днепра Трубежу, в том месте, где тогда был брод, а теперь стоит город Киевской области

Переяслав-Хмельницкий, разведчики увидели на противоположном берегу походный стан степняков. Кочевые повозки, крепко привязанные одна к другой, сплошной стеной окружали весь их лагерь, образуя своеобразную линию укреплений. Порывы степного ветра развевали на острых печенежских копьях разноцветные прапорцы – пучки крашеного конского волоса, привязанные к древку пониже наконечника. Доносили с того берега чужеязычный говор и конское ржание…

Русская рать, вышедшая к Трубежу, встала вдоль реки по ее правому берегу, надежно преградив дорогу к «матери городов русских» – Киеву. Теперь оба готовые к бою войска, разделенные рекой, стояли друг против друга, но ни печенеги, ни русские не спешили ступить на вражеский берег.

И вот тогда от кибиток степняков к реке поскакали несколько всадников. Впереди всех держался пожилой, с гордой осанкой, печенег в золоченом византийском шлеме. Поседевшие в походах киевские дружинники, которым приходилось рубиться с «погаными» еще при покойном Святославе, без труда узнали в нем печенежского князя. Около самой воды он туго натянул украшенные узорными бляшками поводья и круто осадил своего степного скакуна. Один из сопровождавших его воинов замахал рукой, привлекая к себе внимание и, безбожно коверкая русские слова, прокричал, что печенежский князь зовет на переговоры Владимира.

Владимир тотчас прискакал к Трубежу. Отделенная от него только неширокой рекой, на том берегу стояла кучка надменных, уверенных в своей силе захватчиков.

– Выпускай любого своего воина, – донеслось из-за реки.

– А я выпущу своего. Но пусть они не бьются оружием, а борются голыми руками!..

Обычай начинать битву единоборством двух сильнейших воинов существовал издревле. Исход же такого поединка ощутимо влиял на боевой дух воинов и вполне мог предопределить судьбу всего грядущего сражения. Победа в единоборстве понималась как некое предзнаменование, как перст судьбы. Конечно же, она вселяла уверенность в тех, чей богатырь оказывался сильнее, и в то же время духовно подавляла их врагов.

Отказ от поединка с неприятелем считался не только позором, больше того, он еще до начала битвы дал бы врагу полную уверенность в своей якобы неодолимой силе. Всего этого, конечно, не мог не понимать Владимир. И вызов киевский князь принял не колеблясь. Возвратившись в свой стан, Владимир приказал подыскать воина, способного померяться силами с вражеским борцом. И по всему русскому лагерю разошлись глашатаи – бирючи, громко выкликая: «Нет ли среди вас такого, что схватился бы с печенежином?!»

Долго слышались эти возгласы, но охотников так и не сыскалось. Когда кочевники привели на берег своего великана, киевляне все еще не могли найти ему достойного противника…

Очень может статься, что какой-нибудь дотошный читатель полюбопытствует: а что, собственно, мог представлять собой печенежский гигант? Не показался бы он нам сегодня всего лишь заурядным человеком среднего роста? Вопросы закономерные. Средние показатели человеческого роста увеличивались даже за последние несколько десятилетий. Что же говорить о целых десяти веках! Наверное, действительно, пресловутые великаны былин и древних сказаний просто-напросто затерялись бы в толпе самых обыкновенных современных людей.

И нам следует предусмотрительно взять нашего печенежского «гиганта» в кавычки. Однако спешить с подобными выводами не нужно. Мощные и высокорослые, даже по нынешним понятиям, люди существовали на протяжении всей истории человечества. На территории Владимирской области в одном из захоронений археологи обнаружили скелет атлетически сложенного мужчины, рост которого должен был равняться как минимум 190 сантиметров. Даже в наше время этот первобытный охотник выглядел бы настоящим богатырем, а жил он ни мало целых двадцать тысяч лет назад, в далеком каменном веке. Были и другие находки такого рода и даже скелеты еще более высокорослых мужчин – до двух метров десяти сантиметров.

Как видим, печенежский великан мог выглядеть достаточно внушительно, а среди сравнительно невысоких людей своего времени даже прямо-таки устрашающе. Нетрудно представить, как «смотрелся» он на этом выгодном фоне и какое сильное впечатление должен был производить на окружающих!

Снова и снова расхаживали по киевскому лагерю бирючи и до хрипоты тщетно выкликали охотников на единоборство. Дело складывалось скверно. И вот тогда в шатер к огорченному и встревоженному Владимиру Пришел пожилой ополченец с такими словами:

– Княжне, есть у меня меньшой сын дома. Я вышел с остальными четырьмя, а его оставил. Однажды мял он воловью кожу, я же стал бранить его за что-то. Так он, рассердившись, эту толстую кожу разодрал руками…

Из рассказа ополченца выяснилось, что сын его был не только наделен огромной природной силой, развитой к тому же тяжелым, дававшим большую нагрузку на руки, трудом усмаря – кожевника, отрок славился еще и как искусный борец, не потерпевший ни одного поражения. Еще не нашлось никого, кто смог бы «ударить им о землю», то есть повергнуть, одолеть в борьбе.

Интересно, что летописец не посчитал нужным назвать имя этого юноши-простолюдина. Представлялось достаточным сказать о его профессии, которая вполне могла фигурировать в качестве прозвища равносильного нынешней фамилии. Вот точно так же осталось неизвестным имя другого киевского отрока, за четверть века до этого сумевшего выбраться из обложенного печенегами Киева и переплыть Днепр под градом их стрел, чтобы принести важную весть из осажденного города. Быть бы и нашему отроку безымянным усмарем, кожемякой, если бы совсем иная летопись не восполнила этот пробел и не сказала, что звали его Яном.

Обрадованный Владимир приказал немедленно послать за силачем-усмарем. А когда Ян прибыл в лагерь и предстал перед князем, тот поведал, какого великого под вига от него ждут.

В первое мгновение отрок смутился: «Княжне, не ведаю, по силам ли мне одолеть его… Испытай сначала меня».

Испытание для себя Ян выбрал сам. Он попросил отыскать сильного быка и разъярить его, прижигая раскаленным железом. Так и было сделано. А когда с налившимися кровью глазами быка выпустили на волю, Ян встал у него на пути. Смертельного удара рогами юноша избежал, ловко отступив в сторону, успев схватить быка за бок и вырвать кожу с мясом, сколько

захватила рука его…

Иные специалисты утверждают, что рассказ этот – отзвук древнейших игр с быками, подобных тем, что породили испанскую корриду. Но в любом случае мы,

разумеется, не сможем не воспринять такой эпизод, как явно легендарную гиперболизацию силы киевского отрока. И тем не менее именно этот эпизод даст редчайшую возможность как бы ощутить живое дыхание загадочного процесса народного мифотворчества.