Михаил Логинов – Экипаж. Площадь. Флейта (страница 6)
Конец 1824 года выдался в Санкт-Петербурге деятельным и печальным. Деятельным – власти и жители торопились управиться с последствиями беды до больших морозов. А печальным – горевали о погибших. Пусть по подсчетам полиции утонуло полтысячи человек, гораздо больше исчезло: Нева унесла в Финский залив.
Река не щадила ни живых, ни мертвых. Гробы находили в лесах, за три версты от кладбища. А уж какие страсти были на самых низких территориях, затопленных еще до того, как вода перехлестнула гранитные набережные центра… Домишки на западной оконечности Васильевского острова и островах поменьше сносило безвозвратно.
Тут еще и крутая перемена погоды. Уже на другой день ударил мороз, превратил в ледники затопленные подвалы и погреба, лишил людей заготовленной на зиму снеди.
У гвардейских полков, и, конечно, Экипажа, не было времени горевать – трудились. Немало дел нашлось в самом Адмиралтействе и на окрестных улицах. Пришлось разбирать завалы из бревен, досок, телег, снесенных крыш и будок. То и дело попадались баркасы, баржи, большие корабли.
На мостовых осталось даже чудо-судно – пароход, изготовленный на заводе Берда. Гвардейцы Экипажа, особенно те, кто не часто бывали на Неве, с удивлением разглядывали огромное колесо на борту, неужто эта махина судно движет? Денька тоже любопытствовал – пароходы видел лишь издали. Во время отдыха залез на накренившуюся палубу, пробрался в машинное отделение, согласился с Бестужевым и Торсоном, убеждавшим моряков, что никакой чудесной силы там нет, а трудится паровая машина.
Кстати, Торсон однажды тоже осмотрел еще не разобранный пароход – побило о каменные стены так, что не восстановить. Сказал мичману Петру Беляеву:
– Вот и доказательство ненадежности колеса. Был бы водометный или винтовой движитель, устоял бы на волне и ветре. А так, с такими боковыми лопастями, надежен лишь на озерах и спокойных реках [16].
Денька честно пытался трудиться со всеми. Но куда он без флейты? И матросы то и дело просили начальство:
– Дозвольте Дениске нам сыграть – от его дудки работа веселей.
Начальство дозволяло, Денька играл. Однажды было придрался генерал-губернатор Милорадович, объезжавший столичные улицы. Но лейтенант Плещеев рассказал о Денькиных талантах, попросил разрешения – пусть исполнит, подмигнул – не подведи Экипаж.
Когда еще Денька подводил?
Набрал воздуха, забыл весь мир на секунду, зато вспомнил марш, под который ходит Измайловский полк, откуда Милорадович. Сыграл. И, без перерыва, веселый малороссийский танец – знал, что славный генерал родом из-под Полтавы.
Милорадович улыбался, потом не сдержался, в пляс пустился, чуть не поскользнулся на обледенелой мостовой.
– Где вы такое чудо нашли? Почему он не в Преображенском полку?
С Деньки радость слетела – всегда этого боялся. Но тут генерала отвлекли, а лейтенант утешил: Милорадович забывчив – если не велел адъютанту записать, то забудет. Денька повеселел и принялся дальше наигрывать волжские бурлацкие песни да английские шанты – песни для трудных работ, которым его научили Торсон и Габаев.
Несколько дней спустя Деньку и его роту отправили на Васильевский – помочь солдатам Финляндского полка. Временным военным губернатором этого района царь назначил Бенкендорфа. Народ привык любое начальство поругивать, что старое, что новое, но тут и бедняк, и купец, потерявший товар, были едины: Александр Христофорыч потрудился. Бедолаги, оставшиеся без жилья, ночевали в огромном здании Биржи. Их кормили, выдавали одежду, а также нужные инструменты для мастеров – сапожников, плотников, швей. Всем врачам предписал месяц лечить бесплатно, а если врач назначит лекарство по рецептам – особым бумажкам, чтоб больной медикамент не перепутал, то и отпускать без денег. А еще Бенкендорф повелел купить триста дойных коров и раздать семьям с малютками.
Кстати, встретил Деньку на 3-й линии, уже очищенной от крупного мусора, но еще полной досками и обломками заборов. Узнал, улыбнулся, кивнул, осторожно поехал дальше обледенелым тротуаром.
Позже Денька услышал разговор о Бенкендорфе, когда грелся у костра. Присоединился Николай Бестужев, оказавшийся на Васильевском, заговорил с лейтенантом Плещеевым. Тот похвалил трудолюбивого генерала и вспомнил идею о жандармах – ведомстве, которое следит за всеми чиновниками и вовремя меры принимает.
– Хорошо задумано, – заметил Бестужев, – только вот «квис кустодиет ипсос кустодес» [17]?
Плещеев кивнул, а Денька печально вздохнул. Давно пробовал французский и немецкий учить, даже подучил немножко. А что толку, если офицеры то и дело то на английский, то на латынь перейдут! Латынь на звук хотя бы отличал – красивый язык, слегка свистящий, как флейта.
После траурно-трудовых дней настал Рождественский пост, а там – Рождество и не самый главный, но все же заметный праздник, когда меняют календари – Новый год [18]. Тут уж и Святки, пора забыть печали и повеселиться.
Денька наконец-то на полдня отпросился из Экипажа, навестить Машу.
Маша – Денькина подруга с Воспитательного дома. Делила с ним радости и огорчения, а вот их очень часто бывало больше радостей.
Воспитательница Францевна придиралась к ним чаще, чем к другим, – как не сдружиться? К Маше за то, что та дерзкая непоседа, без уважения к начальствующим лицам. Когда вдова-императрица посещала Воспитательный дом, Машку в дальний чулан запирали, чтобы не выскочила с жалобами. А Деньку Францевна еще больше не любила. Он хоть и учтив, но без послушания. Найдут у него дудочку, кинут в печь, а он новую смастерит. Если же не сможет, то станет в кулачок, сквозь пальцы свистеть. Запретят, накажут – извинится. А отвернулись воспитатели – снова примется. Иной раз, сразу после наказания, слезы смахнет и свистнет тихонько.
За это упрямство Денька Маше полюбился, и она постоянно с ним гуляла и играла, когда можно и когда нельзя. Да у них еще и фамилии схожие – Зябликов и Скворцова. Потому ребята их дразнили всегда: «Зяблик и Скворчиха, жених и невеста».
Если так, надо свадьбу сыграть. Фату сделали, Деньке – мундир генерала-свистуна, Маша сама курточку расшивала разноцветными лоскутками. Даже небольшой храм-шалаш в саду построили. Поп потом на исповеди долго Деньку корил за это, но грех отпустил.
Зато Францевна не простила. Явилась на свадебный пир незваной гостьей, порушила веселье, для начала всех за уши оттаскала, потом стала выяснять, кто задумал.
Денис Марию в жены уже взял, хоть и понарошку. Значит, теперь он в семье главный, ему за все отвечать. Сказал: «Я придумал свадьбу сыграть и Скворцову заставил». Францевна обрадовалась – любила в любом нарушении отыскать главного виновника, чтоб гнев одному достался. Попало Деньке, да так, что даже вспоминать больно. Первый раз после наказания свистеть не мог, пока вечером Машка в чулан-карцер не пробралась – туда заперли. Погладила, поцеловала и попросила посвистеть, так, чтобы только она и тараканы слышали.
Скоро Деньку отправили учиться военной музыке. Францевна обрадовалась – досвистелся до солдатского мундира. А через месяц и Маша Воспитательный дом покинула.
Захотели купцы Костромины ребеночка взять – своих нет. Священник не просто благословил, он еще и посоветовал:
– В добром деле нельзя себе облегчения искать. Усыновите или удочерите такого ребенка, чтобы дитя никому, кроме вас, было не нужно. Если решитесь на это, то ждите знака.
Едва Костромин с супругой явился в Воспитательный дом, знак был подан, да такой, что услышан на набережной Мойки – визг Францевны:
– Кто же нас от этой мерзавки избавит?!
Пошли на шум, да так с Машей и познакомились. Когда Францевна узнала, для чего здесь столь почтенная пара, сразу сказала:
– Да хоть эту берите!
Правда, с грустью молвила – не возьмут ведь. И удивилась, когда Дарья Ивановна стала с Машей беседовать, а Пётр Степаныч спросил, как расписку составить на усыновление Марии Скворцовой, десяти лет от роду.
Ехали – все трое шепотом молились. Костромины – вдруг правда чудовище взяли, Маша – вдруг на новом месте еще хуже будет, хоть и не должно.
Стали Маше дом показывать. А там жила кошка Пеструшка, утешавшая Дарью Ивановну во время болезней. Месяц назад кошка занемогла. Лежит, почти не встает, то ли ест, то ли не ест. Как лечить – непонятно, а утопить рука не поднимается.
Увидела ее Маша, кричит: «Кис-кис!» Пеструшка встала и к ней тереться. А потом к миске пошла. И будто не болела.
С этого дня у Костроминых все наладилось. Дела торговые – в гору, Пётр Степаныч получил звание коммерции советника. А главное, Дарья Ивановна забеременела, и сейчас у Маши два младших братика. Матушка и батюшка – иначе их Маша не называет – души не чают в дочке. Хватает ее на все: и учиться, и играть, и с малыми возиться, так что няньку для порядка держат. Любые науки схватывает, как ласточка комаров. Особенно те, что девочкам вроде бы не положены – математику. Отец иногда позовет в кабинет:
– Машенька, проверь-ка мои расчеты по баржам из Рыбинска.
И Маша справится быстрей отца или приказчика.
А что ей на месте не сидится, что по дому носится, так ведь чего в этом плохого? И учится, и веселится, и Гришутку с Митенькой никогда без надзора не оставит. Францевна с такой натурой смириться не могла, а новые родители даже не заметили, как привыкли.