Михаил Логинов – Экипаж. Площадь. Флейта (страница 8)

Учил царь Пётр своих потешных европейскому строю – ходить в ногу под барабан и флейту, чего раньше русская армия не знала. Кстати, Габаев поспорил с Плещеевым. Сказал, что еще до Петра, при царе Алексее, появились войска, что строй держать умели. У Деньки голова чуть кру́гом не пошла, как бывало при чужих спорах [20].

Хорошо, что оба любимых начальника сошлись в одном: ни один полк так себя не показал в проигранной Нарвской битве, как Преображенский и Семёновский. Отбили все шведские атаки, король Карл восхитился, разрешил уйти с почетом, сохранив оружие и знамена. Семёновцы 40 лет с той поры носили красные чулки – знак, что в тот день по колено в крови сражались.

При Петре было только два гвардейских пехотных полка, при его супруге Екатерине I добавился лейб-регимент – будущая конная гвардия. Тогда же появились кавалергарды. Денька, чтоб не путать, запомнил: кавалергарды на гнедых конях, конные гвардейцы – на вороных. Императрица Анна добавила Измайловский полк.

А при нынешнем государе Александре русская гвардия стала большой, как целая армия. В Санкт-Петербурге стоит Гвардейский корпус: Преображенский полк, Семёновский, Измайловский, Московский, Финляндский, Лейб-гренадерский, Павловский, Егерский. И это только пехота. А еще кавалерия, артиллерия, с недавних пор – Сапёрный батальон и Морской гвардейский экипаж, где служит Денька.

Баталёр Иваныч рассказывал о давних временах, когда в гвардии даже рядовыми дворяне служили. Правда, многих с пеленок родители записывали, чтоб, когда сын бороду брить начнет и явится в полк, выслужил хотя бы сержанта.

Теперь рядовые – из рекрут-крестьян. Если начальство заметит статного солдата в обычном пехотном армейском полку, то переведут в гренадерский, там самые рослые служат. Если кавалерист – в кирасирский. Кирасиры броней прикрыты и на самых крупных конях скачут. И оттуда уже в гвардию – в те же гренадеры, кирасиры, егеря. Иной раз сам царь или царский брат такого солдата осмотрит, перед тем как взять в прославленный полк.

Все офицеры в гвардии служить хотят. Рядовые – тоже, но тут иной раз можно о прежней армейской службе пожалеть. И преимущества есть, и тяготы. В гвардии служить не 25 лет, а 22 года, мундир красивый, жалованье гвардейское. Служба у царя на виду… только вот царь обычно тогда солдата замечает, если тот с шага сбился на параде, нарушил строй. Сперва офицеру достанется, потом – солдату. Да и смотров, парадов, муштры – побольше, чем в армейских полках. В караулах постоянно стоять. Если форма обветшала – обновлять из своего кармана. Обычный армейский полк, в Твери или Харькове, на зиму выведут в окрестные сёла – почти отдых. В Питере всю зиму проведешь в казармах, счастье, если в полку один батальон из трех разместят за городом.

Мальчишки-музыканты гвардейской пехоты не раз слышали от старых солдат, что прежде такой муштры не было. Называли имя Аракчеева. Звучало оно, как Кощей Бессмертный, что-то сильное, страшное, злое – Кощеев-Аракчеев. Силен он тем, что в милости или, как еще говорят, в фаворе у царя, а значит, такое имя вслух лишний раз лучше не произносить. Как стал Аракчеев фаворитом, так с той поры страшная муштра и началась [21].

Еще байку сказывали, быль или небылицу, что не только в Аракчееве дело, но и в английской интриге. Когда русская армия была в Париже, однажды государь Александр Павлович шел вблизи британских казарм и увидел, как фельдмаршал Веллингтон, тот, что Наполеона при Ватерлоо победил, сам выполняет капральскую работу – учит солдат маршировать. Нагибается к гренадерам, смотрит, прямая ли нога, выправляет своей рукой.

А у нас принято во всем к англичанам присматриваться. Русский царь сразу решил: и генералы, и великие князья, и он сам должны поставить маршировку на первое место и следить не за стрельбой, не за штыковым умением, а за солдатским шагом.

Правда это или нет, но только как победили Наполеона, так стала солдатская служба трудней, чем до войны. И в Экипаже, и в гвардейской пехоте старые солдаты говорят: под Бородином, под Кульмом и Лейпцигом легче было, чем нынче, на плацу. Муштруют – везде. Но сильней всего в столице, в гвардии, под постоянным присмотром двух великих князей и царя.

Старым солдатам, что в недавней войне с Наполеоном сначала отступали от границы до Москвы, а потом прошли от Москвы до Парижа, новая маршировка дается с трудом – ноги уже не те. И грубость начальников непривычная. Еще до того, как началась Денькина служба в Экипаже, случилась история в Семёновском полку. Рота его величества, первая рота, пожаловалась на командира полка Федора Шварца, а когда жалобщиков отправили в Петропавловскую крепость, остальной полк сказал – и нас тоже. Замучил солдат командир Шварц: и муштрой, и побоями, и непривычной бранью, а еще времени у солдат не стало заниматься ремеслами.

Денька, если бы сам не служил, удивился бы. Солдатам положено учиться военным наукам и в караулах стоять, а не ремесленничать. Теперь понимал – иначе никак. Обмундирование ветшает, сапоги портятся. Надо деньги зарабатывать, покупать ткань или кожу. Полковник Шварц в привычное трудовое время заставлял семёновцев разбивать сапоги о плац и лишил заработка, а это обидело солдат не меньше зуботычин.

Окончилось печально: всех рядовых и многих ротных командиров отправили в армейские полки, в дальние гарнизоны. Шварца – в отставку, но через три года Аракчеев взял к себе на службу, в военные поселения. А Семёновский полк составили заново, из лучших гренадеров армейских полков.

Так что служба в гвардии и почетна, и красива, и нелегка, и опасна. Когда в январе в Экипаже начальник сменился, Денька слегка побаивался: вдруг кого-то вроде Шварца пришлют. Назначили капитана 1-го ранга Петра Качалова, настоящего моряка, что ходил в плавания, от Архангельска до Дарданелл [22], и бывал в морских сражениях. Сразу от сердца отлегло.

Музыканты-мальчишки в перерывах между снежками и горками болтали о недавних делах. Особенно о прошлогоднем наводнении. Если прежде Деньку уважали как умелого флейтщика, что усвоил музыкальную науку без единого подзатыльника, то теперь, не перебивая, слушали о приключениях в тот страшный день.

Денька свою историю повторял раз пять-шесть. Особенно старался для Петьки – горниста-конногвардейца. Рассказывал, как с генералом Бенкендорфом чай пил, в шутку на кулачках бился, как Бенкендорф его потешил воспоминаниями про пансионные драки и путешествие к китайской границе. Петька, подчиненный Бенкендорфа, не верил, иногда чего-то свое вставить пытался, но был побежден.

– Не веришь – сам спроси Александра Христофоровича. Да, а как город назывался, в каком твой начальник в пансионе учился?

Петька краснел, Денька радовался, а с ним – не только прочие юные флейтщики и барабанщики Экипажа, но пехота, артиллерия и сапёры. Конница на всех свысока глядит. Иногда ровесник из конной лейб-гвардии или кавалергардов на коне приедет на Царицын луг – буду я грязь ногами месить. Мы кавалергарды, мы чистюли!

– Чистюли-вычистюли, – подхватит преображенец или московец, – с утра до вечера коней чистите, своих и офицерских!

От таких шуток драк не бывало. Кавалерия над пехотой смеется, пехота – над пушкарями, и все – над сапёрами и моряками – тоже гвардия нашлась! Сапёры обижались, хвастались, что нам на днях гвардейское знамя вручили – такого в России не бывало. Денька же, Петрушка, Андрюша и другие экипажные музыканты так отвечали:

– Пожелает царь поплыть в заморскую страну, разве вы его отвезете? Вот для чего нужен Гвардейский экипаж!

Бывало, хвастались подвигами своих солдат-ветеранов. Да так азартно, будто сами побывали в тех сражениях.

– Под Кульмом были три-четыре француза на гвардейского пехотинца. Приказано стоять – стояли. Все атаки отбили, сперва пальбой, потом штыками. Прусский король это видел – велел каждому русскому гвардейцу Железный крест выдать![23]

– Под Фершампенуаз жаркое дело было: у французов все рода войск, у нас – только кавалерия и пушек немного. Зато конница – Первая гвардейская дивизия. Кирасиры разогнались, врезались, и враг – вдребезги! – чуть не кричал Петька и в доказательство еще и вдарил голым кулаком по сосульке.

Моряки отметились скромней. Денька, когда рассказывал о подвиге мичмана Торсона, играл голосом, как на флейте:

– Послали фрегат к вражьему берегу. Вода закончилась, сами знаете, морскую пить нельзя, надо набрать. Высадили отряд, а там – французы. Торсона ранили, он все равно командует, следит, чтобы воду начерпать успели. Последним на катер сел, когда враг почти догнал. Вот так моряки воюют!

Кроме рассказов о давних подвигах делились недавними служебными неприятностями. Как-то раз Митька-измайловец, тоже флейтщик, не захотел со всей компанией кататься с горки.

– Съезжайте, я сумки постерегу.

– Возьми пятак, – предложил Денька, – скатись, когда еще сможешь?

– Мне пока не до горок. Съезжайте, братцы, внизу подожду.

Накатались и стали Митьку расспрашивать. Он отнекивался, потом махнул рукой, слегка хлопнул себя по левому уху.

– С него-то все и началось. Застудил, болело, потом прошло, только слышать хуже стал. На учении команду не разобрал, засвистел раньше времени…

– И что? – спросили ребята, хотя знали ответ.