Михаил Логинов – Экипаж. Площадь. Флейта (страница 5)

– Его высокопревосходительство, командир Первой кавалерийской гвардейской дивизии генерал-лейтенант Александр Бенкендорф, – шепнул лейтенант Беляев.

Денька замер. Про Бенкендорфа знал, что генерал в службе крут и даже беспощаден. Когда гвардейский Семёновский полк возмутился, Бенкендорф был начальником штаба гвардейского корпуса и постарался, чтоб солдат не выслушали, а отправили в Петропавловскую крепость [11].

– Ваше высокопревосходительство, позвольте обратиться с вопросом? – взволновано спросил Денька и, услышав «да», спросил: – Вы сюда на коне приска… приплыли?

Бенкендорф изумленно взглянул на него, а потом так закачался, что чуть не задрожала печная дверца.

– Так ты коня на втором этаже углядел? – дрожа от смеха, спросил он. – Нет, это хозяева умудрились затащить, когда потоп начался. Там еще и корова стоит, ты не рассмотрел. Нет, братец, я, как и ты, – на шлюпке. Во дворце дежурил, царь увидел, что люди утопают, велел не мешкать, спасать. Я по Иорданской лестнице[12] чуть не кубарем, поторопил немножко. Напомнил морякам-гвардейцам, что на них государь смотрит.

Мичман Беляев смущенно опустил голову.

– Не тушуйся, мичман, – ободрил его Бенкендорф, – с кем не бывало на первом поле брани, когда в тебя все ядра и пули летят. Чуток сробел, да потом отважился, а я ведь и таких видал, что от первого залпа – бегом. Дюжину душ людских спасли, мичман Беляев.

Юный мичман слегка порозовел от комплимента.

– А в лодке мне, между прочим, еще как плавать приходилось. Вот однажды, в Сибири… Постой-ка, братец, это что же у тебя за красота? Кто же нынче в Экипаже такие славные печати ставит?

Денька не сразу понял, что братец – он, а печать – синяк, наследство драки на Сенной.

Наконец кто-то из командования его заметил. Впрочем, хорошего мало – лейтенант Плещеев смотрит с укором. Оробеть сейчас – пойдет молва про Экипаж: мол, там унтеры, если не офицеры, солдат мордуют, даже самых малых.

– Ваше высокопревосходительство, дозвольте ответить? – сказал Денька и, увидев кивок, отрапортовал, вытянувшись в струнку: – Сей знак на лице получен вне Экипажа, в час вольной прогулки, в момент пресечения общественного злодеяния.

– Злодеяние-то пресек и сколько лет злодею было? – с усмешкой спросил Бенкендорф.

– Пресек, а злодей на пару годков постарше, – ответствовал Денька с той же серьезностью, на грани дурашливости.

– Но ты, но ты-то ему знак поставил? – азартно спросил Бенкендорф.

– Только прощально, по тылам, – смущенно ответил Денька.

После чего произошло неожиданное: генерал-лейтенант вскочил, выставил кулак к Денькиному лицу. На миг подумалось: хочет наказать за драки вне службы. Но тут же понял по приютскому опыту – хотел бы ударить, то уже врезал бы.

Поэтому Денька уклонился и еще раз увернулся, когда генерал ударил уже резче. И сам коснулся кулаком генеральского плеча – не в нос же бить.

– Молодец! Умеешь на кулачках! – весело сказал Бенкендорф, возвращаясь в кресло с легким кряхтением. – А я знаешь как в твои годы на кулачках… Учился в городе Байроте, в пансионе. У меня своя армия была, дрались и всех одолевали. Как думаешь, как моя армия называлась?

Денька пожал плечами: еще не понимал, гордиться ему, что чуть не подрался с генералом, или нет.

– Русская армия. Я-то хоть и немец, а подданный российского государя. Потому и армия – русская. Всем говорил: с нами, русской армией, медвежья сила. Побеждали всех, и в пансионе, и уличных сорванцов, вроде тех, кто тебя отметил. Конечно, после каждой победы – взыскания, а с меня, фельдмаршала, с первого. Сам же знаешь, какое детство без драк и взысканий?

– Не бывает, – чуть грустно ответил Денька. Взыскания, будь его воля, он отменил бы. Разве драк недостаточно?

– Чего только не бывало… Погодите-ка, ребята, кто уже согрелся, пустите новеньких ближе к огню. Раздевайтесь, сушитесь, хозяйка самовар греет. Так вот, первая дуэль у меня, настоящая, на саблях, еще до четырнадцати лет вышла…

И Бенкендорф пустился рассказывать о своих приключениях. О том, как был командирован царем исследовать восточные рубежи империи, о том, как, задержавшись в Тобольске, решил доплыть до Ледовитого океана, по Иртышу и Оби, в компании нескольких спутников, как добрался до мест, где солнце в июле не заходит даже на минуту, и повернул обратно. О Кяхте – городе на границе с Китаем, о том, как пировал с китайскими чиновниками и блуждал по степям.

Когда говорил о музыке кочевников, пытался имитировать то ли дудку, то ли варган [13]. Денька подыграл.

– Ну-ка, еще раз, послушай меня. Теперь ты флейтой подхватывай. Молодец!

Лейтенант и мичман еле сдерживали смех, глядя, как командир гвардейской дивизии изображает губами варган.

А Денька и не пытался смеяться. Он чувствовал – произошло что-то важное. Генерал Бенкендорф исчез, он опять стал молодым офицером, пустившимся в путь пустынной рекой и заснеженной степью. Не оттого ли так легко подхватывался его музыкальный насвист, будто Денька рядом с ним, ночует в рваном шатре, пьет воду из одного бурдюка и слышит у костра степной варган.

Наконец вскипел самовар. Бенкендорф хотел сам подлить в Денькину кружку из бутылки.

– Не надо, ваше высокопревосходительство.

– Называй меня Александр Христофорыч, пока мундиры сохнут. Выпей, Денис, согрейся.

– У меня зарок – хмельное не пить, – смущенно ответил Денька.

– В такие годы и зарок? Ну и правильно. Хозяюшка, подлей ему кипятка, да сахара побольше – это тоже греет. Хлебнем – и дальше: я рассказываю, ты подсвистываешь.

Так и продолжали – Бенкендорф про свои походы и битвы, а Денька – то греческие танцы, то «Турецкий марш» Моцарта, то старинную французскую песню про маршала Тюренна. А как дошли до поздних месяцев 1813 года, когда Бенкендорф с малым отрядом освобождал Голландию от Наполеона, вспомнил музыку про графа Эгмонта и стал наигрывать.

– И это знаешь? А о ком эта мелодия? – спросил Бенкендорф с внезапным интересом. Будто прежде по руке гладил, а тут цепко за руку схватил.

– Про голландского вельможу, который восстал против испанского короля и был за это казнен, – ответил Денька.

Бенкендорф внимательно взглянул на него, будто что-то хотел спросить. Потом рассмеялся:

– Помню этот сюжет. В том же Байроте, в пансионе, гуляем с другом Францем, едим брецели, у него синяк под левым глазом, у меня под правым. И спорим о голландских бунтовщиках. Он мне всё книги подсовывал – Шиллера про дона Карлоса, Гёте – про Эгмонта. Мне история интересна была – французы тогда в Нидерландах воевали. Якобы свободу принесли голландцам. Тогда и не думал, что буду через двадцать лет их от той свободы освобождать [14]. «Марсельезу» [15], кстати, не знаешь, часом? И хорошо.

Денька слышал и мотив «Марсельезы» и сыграл бы без труда. Но по напряженному взгляду лейтенанта Плещеева сообразил, что лучше не знать.

Напился горячего сладкого чая, и потянуло в сон. Пару раз не закончил мелодию, Бенкендорф его толкнул, потом сказал:

– Поспи, малый, уморился.

Денька поблагодарил, спрятал флейту в чехол, задремал. Доносились интересные взрослые беседы Бенкендорфа и Плещеева – о причинах бедствия, о том, как Бенкендорф предлагал государю создать в России особую жандармскую службу: «А то сейчас жандармы имеют право лишь дезертиров ловить, а им надо дать право требовать отчета от любого ведомства». Плещеев то соглашался, то возражал. Когда заспорились, перешли на французский, отчего Денька задремал окончательно.

Потому его растолкали.

– Пока, братец, – сказал Бенкендорф, – мои моряки согрелись, шлюпку отвязывают. Вода сходит, кого могли спасти – спасли. Я бы тебя перевел в свою кавалерию…

Денька мгновенно проснулся, взглянул в отчаянии, едва губу не закусил.

– Да вижу, тебе твой Экипаж по нраву. Служи, где любо. Лейтенант Плещеев, ты ему командир? Запрети на кулачках драться: еще повредит руку и голову. Нельзя такой талант губить.

Денька выдохнул, улыбнулся. Бенкендорф отошел, чтобы надеть высохший мундир возле зеркала.

– Александр Христофорович в крепкой дружбе с Николаем Палычем, – тихо заметил лейтенант Плещеев.

– Слышал, – еще тише ответил мичман Пётр Беляев. – К чему это?

– Морякам надобно знать все рифы и отмели. Прощай, брат Пётр, до встречи в Экипаже. Ох, как бы не намокли мои книжки. Ладно, чего о книгах горевать среди вселенского потопа?

Уже настала ночь – самая глухая и печальная из питерских ночей на памяти Деньки. Не горят фонари, не слышны песни вечерних гуляк. Если бы не редкие крики, а иногда и рыдания, будто все живое водой смыло.

Нева возвращалась в берега так же быстро, как и затопляла город. Пришлось поторопиться, отвязывая шлюпку, чтобы не упала на мостовую со второго этажа.

Денька ежился на ветру, трудился со всеми. Наконец шлюпку спустили и повели по мелководью к Неве.

– Господи, это что?

Денька поднял голову и замер перед громадой, перегородившей улицу. Среди бревен, ворот, телег, полицейских будок возвышался торговый океанский парусник. С его бушприта можно было бы без труда перескочить на крышу ближайшего трехэтажного дома. Только на такое озорство и сил нет.

– Запомни, Денис, этот день. Вряд ли что-то страшнее на твоем веку в Питере случится, – сказал лейтенант Плещеев.

И Денька согласно кивнул.

Глава 3

Таинственный календарь