Михаил Логинов – Экипаж. Площадь. Флейта (страница 4)
Чтоб не пугаться волн на улицах, поглядывал вверх. Неслись облака, иной раз просвечивало солнце. И ни капли сверху – вся вода только внизу.
А вот и Адмиралтейство, затопленное, как и окрестности. Еще издали слышны команды, ругань, даже крики отчаяния.
– Шлюпки в доках. Не отвязать!
– Саблей узел руби! Мне дай, сам разделаю!
– Вёсла, вёсла где?!
– Говорю же – в пакгаузе, и паруса там. Ключа нет, ломай дверь!
Денька растерялся среди такой невиданной суматохи. Пока Бурмага по приказу лейтенанта Плещеева выбивал дверь, заскочил на какую-то пристройку. Вокруг суета, шлюпки не спустить, а если и спустишь, то как вывести – затопленный двор забит бревнами и досками, принесенными волнами с верфи…
– День! Дениска!
Рядом был приятель – юнга Мишка.
– День, страсть-то какая! Исаакиевский мост[10] разрушился! Барки от Академии художников понесло, они врезались в плашкоуты, разбили. Лошади, телеги, кареты – в воду!
Мишкин рассказ прервал крик:
– Гребцов в шлюпке не хватает! Денька, куда?!
Одну лодку все же удалось спустить. Туда и прыгнул Денька.
И ничего уже не поделать. Шлюпку стремительно понесло от Адмиралтейства.
Сразу же Денька понял, почему на него ругались и не пускали в лодку. Схватил весло, попытался грести… На спокойной воде, да если рядом команда таких же детишек, может, и управился бы. А сейчас каждый гребец должен как в оркестре играть. Ему, Деньке, не попасть в эту музыку.
– Оставь весло! – распорядился лейтенант Плещеев. – Дуй громче ветра!
Легко сказать – «громче». Здесь, на большой воде, ветер разрезвился и заглушил бы, пожалуй, горн.
Денька огляделся, чуть не зажмурился, не задохнулся от ужаса. Когда бежали по улице и вода – по пояс, все же рядом высились каменные дома. Если совсем мостовой не будет под ногами, можно барахтаться, дотянуться до крыльца или окна, до чего-то твердого, стоящего на земле.
Сейчас шлюпка стала щепкой в мутном водовороте. Ее вынесло в Большую Неву, а та превратилась в море. Где берега? Видны Адмиралтейство, Академия на другом берегу, вдали – Зимний дворец, другие здание. Все это – островки. Между ними и Денькой – высокие волны.
И самое страшное – Нева теперь течет от моря, будто решила в Ладогу вернуться. Может, не одна река двинулась вспять, может, и Финский залив, и Балтика рвутся за ней следом, чтобы затопить Питер и всю остальную сушь. Недаром мореходы кругосветных плаваний говорили, что океан – больше твердой земли. Всю ее покрыть воды хватит, как при Всемирном потопе…
– Дениска, чего не свистишь?
Денька оглянулся и устыдился. Вспомнил рассказы Бестужева-старшего, Торсона, Вишневского и других, как они штормовали в морях, у мыса Горн, у скал Русской Америки. Пусть и корабли у них были, не шлюпки, но волны – с дом высотой. И надежной земли не видно, не спастись, если море победит.
Налетел особо сильный порыв, обрызгал Деньку. Тот закусил губу, поднес флейту:
– Ужо тебе, ветер! Я тебя передую!
И засвистел. Подбирал мелодии знакомые, простые, привычные. И строевые марши, и песни. Старался – губ и груди не жалел. Если что удавалось – повторял. За час «Ах вы, сени, мои сени…» трижды сыграл.
Боялся, конечно. И не только за себя. Например, за Розетту – ведь ее дом на самом берегу Фонтанки, а этажа – два. За Лаврушу. За Машу – меньше. Она все же в Литейной части, там настолько не зальет, к тому же трехэтажный особняк.
Боялся за других, за себя – чего грех таить, дрожал от холода. И играл на флейте.
Шлюпку качало без пощады, а все равно то ли ветер приутих, то ли волны уменьшились, и уже не так страшно стало. Даже смог без боязни поглядывать по сторонам. Над далеким Адмиралтейством реял уже не красный, а белый флаг, означавший наивысшую степень опасности. На балконе Зимнего дворца стоял человек, глядевший на затопленный город, – верно, царь. Но что и он сейчас сделает…
– Не боись, ребята, с Денькой-флейтщиком не потопнем! – весело крикнул матрос таким тоном, что сразу видно – он сам не без труда преодолел боязнь.
Денька – в смех. Вспомнил, как при нем байку рассказывали о древних временах, как плыл римский царь – Цезарь через озеро в бурю и говорил лодочнику: «Не бойся, самого Цезаря везешь с его удачей». И правда удачный, с тех пор всех царей кесарями зовут.
Выходит, Денька вроде кесаря.
Рассмеялся, чуть флейту не выронил. И еще резче да громче задудел.
Краем глаза наблюдал, как матросы спасают людей. Волна прибила обломок пролетки, с уцепившимся извозчиком. Вот сосновое бревно и бедолага на нем – еле оторвали. Забор, принесенный волной с берега, – старуха с внучкой. Бабке повезло – соскользнула в воду, когда до плота оставалось два гребка. Успели ухватить, втащить в лодку. Она, конечно, не Ноев ковчег, но места хватит и внучке, и вцепившейся в нее кошке.
А через пару минут пришлось спасаться самим. Невская волна тащила двухмачтовый корабль. Он плыл легко и быстро, как доска. Вот уже рядом, вот лодку накрыла тень. Денька отчаянно свистел тревогу, матросы налегли на весла, будто хотели поднять шлюпку в небо. Мелькнул поломанный борт, свисавший с него парус, что-то скрежетнуло – и судно понесло своим путем, ведомым только ураганному ветру и волне.
– Ваше благородие, люди изнемогли, три весла поломаны, – услышал Денька.
– К берегу, – распорядился лейтенант Плещеев.
– К какому?
– К ближайшему. – Посмотрел на усталую команду, добавил: – К какому вынесет.
Вынесло далеко, к Сампсониевскому мосту, что соединяет Петербургскую сторону с Выборгской. Сам наплавной мост тоже, конечно, снесло.
– Не причал ищем, а дом, чтоб ошвартоваться, – грустно пошутил один из моряков.
К дому и прибило, а ошвартовались – привязали шлюпку к балкончику на втором этаже. Окно – выбито. Тут же качалась еще одна лодка, верно тоже принесенная невской волной.
Уже темнело, а внутри – совсем темно. Матросик перелез на балкон, сунулся в комнату. Сперва выругался, потом рассмеялся. Вернулся к товарищам.
– Ваше благородие, разрешите помочь. И ты, малый, за руку хватайся.
Не прошло и минуты, как Денька был в темной комнате. Под ногами хлюпала вода – по щиколотку. Еще вчера было бы обидно, а сегодня, после воды по пояс, смешно. Неужто это рассмешило матроса Пантюшку?
Что это?!
– Ой! – не удержался Денька, ткнувшись рукой во что-то мягкое и теплое. И услышал:
«Ии-гго-го-о!»
– Коня на второй этаж завести успели, – пояснил лейтенант Плещеев.
И действительно, в полумраке Денька разглядел двух лошадок. Животные поглядывали тревожно и недовольно.
– Радуйтесь, что не утопли, – пробурчал с укоризной Денька и потрепал густую гриву.
– Пошли представляться хозяевам, – сказал Плещеев.
Хозяева нашлись на третьем этаже. Кроме них в большой гостиной сидели незваные, верней, вынужденные гости в нательном белье. Их флотские мундиры сушились на стульях у печки, натопленной так жарко, что Деньку сразу пробрал приятный озноб.
– Вот ты где, брат Пётр! – воскликнул Плещеев.
И Денька узнал в одном из моряков мичмана Петра Беляева. С утра его в Экипаже не было – дежурил во дворце.
Беляев пожал руку другу. И тотчас переглянулся, подмигнул:
– Значит, и вас сюда вынесло? Мы уже полчаса греемся, сил нет. А распоряжаюсь тут не я…
И указал на господина средних лет, сидевшего в кресле и протянувшего ноги к открытой печке. Как и у всех, его мундир сушился, но на отдельной вешалке.
Незнакомец обернулся, улыбнулся.
– С музыкой приплыли? Я, когда расслышал, удивился: чего ветер так мелодично воет? Ты дудел?
– Так точно, ваше благородие! – четко сказал Денька.
На лице собеседника появилось секундное недоумение, но он перевел взгляд на отдельно висевший мундир в темном углу и понимающе улыбнулся.
Лейтенант Плещеев сказал непривычно официально:
– Флейтщик Денис Зябликов, извольте не посрамить Экипаж.
Денька пригляделся к густым генеральским эполетам. Какое счастье, что генерал благодушен, встретились в день потопа, а не на улице.
– Так точно, ваше высокопревосходительство!