Михаил Логинов – Экипаж. Площадь. Флейта (страница 2)

Иваныч уже давно на суше, сначала жил при Адмиралтействе, а как учредили Гвардейский экипаж – при Экипаже. И не только выдает все, что потребно, от сапог до медной пуговицы, но и помогает всем, от юнги до ротного командира. Сам редко вмешается, а как просят – посоветует. И как сварить кашу, и как рубаху подшить, и как мозоль свести, и стоит ли рядового произвести в унтеры, и стоит ли взыскать вину или лучше простить. Для Деньки он лучший друг – учил поначалу разным казарменным житейским хитростям, а Денька ему играл родные орловские плясовые, да так, что старик иной раз забывал – нога одна.

– Дениска, куда путь держишь? – спросил Иваныч.

– На Сенную, к приятелю, – отрапортовал Денька.

– Жаль, что не к Маше – пироги у нее хороши. Вот тебе гривенник, принеси обычных пирожков. Да гуляй осторожно, борта не поцарапай, нос береги. Государь на днях вернулся, большой смотр будет.

– Спасибо, что напомнили, Дормидонт Иванович! – весело крикнул Денька и помчался на Сенную.

По дороге подумал, что физиономию и правда беречь надо – Иваныч зря не предупреждает.

Лавр-Лавруша – Денькин друг еще с Воспитательного дома. Он года на три старше, но люди суетливые и недобрые часто говорят: «Ростом коломенская верста, а ума – вершок».

На самом деле Лавруша – умный. Только по-своему. Неторопливый – это да. Догадливый, но не быстро. Остановится, бывало, голову задерет, днем на облака смотрит, ночью – на звезды. Денька уверен, что в такую минуту на Лаврушу не кричать надо, а, наоборот, дать телескоп. Он найдет на небе новую звезду, и ее непременно запишут в навигационный атлас.

Одна беда: не дают Лавруше телескопа, а обижают. И кричат, и бьют. Хотя Денька с самых малых лет такое не понимал: если у человека «дурная голова», разве от подзатыльника поумнеет?

В Воспитательном доме Денька Лавра защищал. Эх, взять бы его в Экипаж! Но для военной службы, особенно морской, Лавруша не годится. Тут быстро соображать надо.

Задержался Лавр в Воспитательном доме, его переплетному делу подучили и отдали в мастерскую, неподалеку от Сенной. Работа не самая плохая: под крышей, да и нужна кропотливость, старательность, а это у Лавруши есть.

Все равно поначалу на новом месте Лавру плохо пришлось. Прежний ученик сразу себя унтером возомнил, а Лаврушку – то ли слугой, то ли забавой. Всю работу поручал, и черную, и чистую, да еще и бил, по поводу и без.

В прошлом году Денька узнал об этом, явился в мастерскую, когда хозяин в отлучке, поговорил с обидчиком.

– А что такое? – удивился конопатый парень. – Дураку битье не му́ка, а вперед наука. А разве у дураков умные друзья бывают?

И взглянул на Деньку сверху вниз. Решал: может, и его побить заодно?

Денька сначала флейту достал – он всегда с флейтой ходит. И свистнул, да так, что конопатый отшатнулся.

– Ты знаешь, кто я? Флейтщик Гвардейского экипажа. А что такое гвардия – знаешь? Это солдаты, которым царя охранять доверено. Скажи – служат дураки в гвардии или нет?

Конопатый смутился, промямлил:

– Должно быть, нет.

Денька усмехнулся – верный подход взял. Взглянул пристально, продолжил:

– А знаешь, кто со мной в Экипаже служит? Боцман Антип Бурмага, например. Он вокруг света на фрегате ходил, на экваторе морского черта поймал, рога ему скрутил, отломал, в Кунсткамеру отдал. Когда он со мной придет, ты его тоже дураком назовешь?

И опять дунул во флейту. Такой звук выдал, какой должен морской черт издать, когда ему рога ломают!

Конопатый проникся. Задрожал.

– Если еще раз Лаврушку обидишь, Бурмагу приведу. Он тебе рога пообломает, хвост оторвет, шкуру спустит, как с морского волка, и жир натопит, как из морского свина. Жирок-то есть?

Опять выдал зловещий посвист, а левой рукой конопатому по брюху провел. Тот со страху отшатнулся, даже затылком о притолоку ударился. Тут даже Лаврушка рассмеялся.

– Есть жирок, – заметил Денька. – Запомнил? То-то!

С той поры старший подмастерье рук не распускал. Вот с мастером – сложнее, но тот все же человек взрослый, понимает, что можно от Лавра требовать, а что нельзя…

Навестил Лаврушку, убедился, что все в порядке. Особо поговорить не удалось – друг увлёкся работой, а если так, то проще оторвать Лавра от звездного неба, чем от рассыпавшихся страниц.

Денька и не отрывал, а просто посидел рядом, среди листов, обложек, клея. Переплетное дело – такое же чудо, как постройка корабля. Сначала на стапеле неуклюжий бревенчатый остов, а потом – обшит досками, спустят и под парусами, под флагом. Так и здесь: страницы с буквами, с картинками-гравюрами превращаются в большую книгу, читать которую, наверное, очень интересно.

Сам Денька, хоть и грамотный, книг не читал. Для этого стол нужен, свечи, а у него в Экипаже – кровать да узелок. Зато есть кому вслух почитать, а уж Денька найдет как пристроиться, послушать.

Жаль, Лавруша сегодня почитать не мог. Он был занят – переплетал рассыпавшийся том «Истории государства Российского» Карамзина. Называл его «истории графом». Денька улыбнулся: он-то знал, Карамзин – историограф, человек, которому историю поручено писать. Как Бестужеву-старшему. Только он историей российского флота занят, а Карамзин – всей России. Вот интересно было бы послушать.

Сегодня Деньке книги никто не читал. Он на них смотрел. А как насмотрелся, попрощался с Лаврушей и отправился обратно.

Вспомнил, что пирожков купить надо. Значит, путь на Сенную. Лучше дворами пройти…

– Аиуто! На помосч!

Что такое?

Денька конечно же поспешил на крик – кричала барышня.

Заскочил за угол. Увидел даже не барышню – девчонку своих лет. А кричала она по делу – отбивалась от двух рослых негодников, мальчишек постарше Деньки. Точней, не столько отбивалась, сколько защищала паренька, верно младшего брата, а тот, зажатый в угол, почему-то дрался только левой рукой.

Еще на дворовой брусчатке лежало несколько больших ярких перьев, но это сейчас Деньку не интересовало. Нехорошо, когда маленьких и девчонок обижают.

Можно в кулачки кинуться. Но зачем Деньке кулачки, если флейта есть?

Флейта не труба, а тревогу сыграть можно. Даже несколько, самых резких и страшных. Будто и враги напали, и пожар, и город тонет, как корабль.

Злодеи от удивления замерли.

– Ты чего дудишь? – испуганно взвизгнул рослый разбойник.

– Молчи, каторжник, и беги, – велел Денька.

Негодники так и сделали. Только один, когда мимо Деньки пробегал, дал с размаху под глаз, до звезд и искр. Что не помешало Деньке подарить ему прощальный пинок – беги веселей!

Топот стих, мальчишка подхныкивал, девчонка перья собирала и Деньку благодарила, на русском и итальянском, она Розеттой представилась.

Тут притопал старый будочник. Услышал, что случилось, велел юной синьорине и братцу по дворам не шататься, а Деньке – их до дома проводить. Узнал, что Денька экипажный флейтщик, попросил сыграть Преображенский марш. Услышал, похвалил, удивился, что Денька не в Преображенском полку служит.

Тут уж Денька сам поторопился – не любил такие речи.

Розетта и Пьетро жили недалече – на Фонтанке, возле Обуховского моста. По дороге Денька узнал, что перья, которые они несут, павлиньи, из турецкого опахала, а опахало – реквизит для оперы «Похищение из сераля». Розетта пошла забирать заказ у мастера, Пьетро – с ней. Решили сократить путь проулками и дворами, уличный мальчишка привязался, стал перья дергать, получил по рукам, ну и драка. А Пьетро не левша, а скрипач, ему правую руку беречь положено.

После этого Денька о сорванцах не расспрашивал. Только о театре, потому что отец Розетты – дирижер. Так и дошел с расспросами до дома, а у дверей Розетта раскланяться не позволила – чуть ли не за воротник схватила и затащила.

Денька противиться не стал. И девчонка забавная, и разговор интересный. Розетта, хоть в Неаполе родилась, по-русски тараторит сносно. Лишь иногда итальянское словечко проскользнет.

Скрипку Денька слышал только в оркестре, издали. Захотел увидеть-услышать, как играет.

И театр – тоже интересно. Бывал на масленичных балаганах, кукольного Петрушку видел, но сам понимал – это другое.

Матушка Розетты – синьора Франческа – поначалу охала, ругалась и радовалась, что ничего плохого с детьми не случилось. Тут же принялась Деньку жалеть и хвалить «кабальеро Дьониджи». С чего жалела – Денька понял, когда мимоходом в зеркало взглянул. Хорош синячина!

Потом синьора Франческа посадила Деньку обедать. Подали забавное блюдо – тестяные дудочки, с мясной подливкой и сырной присыпкой. Будто знали, что флейтщик в гости пожалует.

Пасту – так угощение итальянцы называют – Денька ел медленно. Во-первых, сыт экипажным обедом, крутой перловой кашей, тоже со щедрой мясной подливой. Во-вторых, он здесь от Экипажа и не должен в грязь лицом ударить. А столовый прибор – не то чтоб неизвестный, но непривычный. Вилкой до этого ел только в гостях у Машки. Щи да каша – пища наша, что в приюте, что в казарме и с ней можно ложкой управиться. Ничего, и к вилке привык, только старался мундир беречь.

Вином угостили – деликатно отказался. Тогда Розетта налила ему бесхмельной лимонной воды.

А в-третьих, не столько ел, сколько рассказывал про себя и Экипаж.

Про себя – проще всего. Жизнь до Воспитательного дома почти не помнил, да и вспоминать не хотелось. В приюте по-всякому было, и радости, и обиды. Сколько помнил, всегда дудки мастерил, а если отберут – в кулачок посвистывал. Так и звали его Денька-дуденька. Зато из-за этого приключилась главная радость в жизни – Экипаж.