Михаил Леднев – АСТАР-ПРИМА СТРАЖИ МИРОВ Сердце Тьмы (страница 3)

На горизонте вырастала стена.

Не метафорическая. Буквальная. Стена Тьмы – от земли до неба, от края до края, насколько хватало глаз. Она двигалась. Не ползла – наступала, заглатывая пространство, оставляя после себя выжженную пустоту.

У неё были глаза.

Тысячи глаз. Миллионы. Они открывались в толще тьмы, жёлтые, красные, белые, бельмастые, зрячие, слепые – все разные, но все смотрели на Астар-Приму.

И рты. Бесчисленные рты – с зубами, без зубов, младенческие и старческие, раззявленные в беззвучном крике или оскаленные в предвкушении трапезы.

Из беседки выскочили все.

Кант – с молотом наперевес, в одной рубахе, несмотря на мороз. Лоренц – с планшетом, на котором бешено мигали цифры. Тень – с клинками в руках, бесшумная, смертоносная.

– Размер… – Лоренц сглотнул, глядя на показания. – Размер не поддаётся исчислению. Он закрывает горизонт! Он… он больше, чем город! Больше, чем…

– Вижу, – оборвал Виктор.

– Я не чувствую в нём магии, – тихо сказала Тень. Клинки в её руках чуть дрогнули – единственный признак волнения. – Он пустой. Абсолютно пустой. Как чёрная дыра.

Тьма накрыла Астар-Приму.

Свет погас мгновенно. Не стало теней – только чернота, густая, осязаемая, липнущая к коже. Хануман зажмурился, открыл глаза – разницы не было. Тьма была абсолютной.

– Виктор! – крикнул он. – Я НИЧЕГО НЕ…

Вспыхнул огонь.

Виктор попытался зажечь факел. Искра – и погасла. Ещё одна – та же история. Магия не работала. Просто не работала – утекала из пальцев, как вода сквозь решето.

Тень шагнула в сторону, где должна была быть её тень. Ничего. Тьма не отбрасывала тени – она сама была тенью.

Кристаллы на поясе Виктора, светившиеся всегда, даже в кромешной темноте, потускнели и погасли, как дохлые светлячки.

– Он жрёт магию, – сказал Виктор в пустоту. – На месте.

И тогда из тьмы полезли твари.

Они были людьми.

Когда-то.

Хануман смотрел, как из черноты выступает фигура – высокая, тощая, с вывернутыми суставами. У неё были длинные уши – эльфийка. Была. Потому что глазницы её были пусты – кто-то выел глаза, оставив чёрные провалы. Из разорванного рта текла густая чёрная жижа, капала на замёрзшую траву, шипела, прожигая лёд.

В развороченном животе болтались остатки внутренностей – сизые кишки, обрывки лёгких, что-то ещё, чему Хануман не знал названия. Тварь двигалась, и внутренности колыхались, вываливались наружу, волочились по снегу, оставляя слизистый след.

Из груди, там, где должно было быть сердце, торчал обломок кости.

И в руках она сжимала… апельсин.

Гнилой. Чёрный. Из которого сочилась та же жижа, что из её рта.

Хануман узнал её.

– ТЫ… – голос его сорвался. – ТЫ БЫЛА… ФРУКТОВЫЙ ДУХ? ИЗ МИРА… ТАМ, ГДЕ АПЕЛЬСИНЫ ГОВОРЯТ?

Тварь не ответила. Только мотнула головой, и из пустых глазниц брызнул гной.

Она бросилась.

Кант перехватил её в прыжке.

Молот описал дугу. Удар пришёлся точно в грудь – и тварь разлетелась. Буквально. Чёрная кровь ударила фонтаном, ошмётки плоти брызнули во все стороны, кишки вывалились наружу и шлёпнулись на снег, паря на морозе. Гнилые апельсины, зажатые в мёртвых пальцах, рассыпались трухой.

Ханумана забрызгало с ног до головы.

Он стоял, глядя на ошмётки существа, которое когда-то охраняло апельсиновые рощи другого мира. Кровь капала с его морды, смешиваясь со слезами.

– ФУ! – заорал он вдруг, перекрывая ужас истерикой. – ФУ! ФУ! ФУ! ОНО БЫЛО ВНУТРИ ГНИЛОЕ! ОНО ВОНЯЕТ! ФУ!

Тень рванула вперёд.

Клинки засвистели, рассекая воздух. Она не просто убивала – она танцевала, и каждый взмах оставлял после себя куски плоти. Одной твари снесла голову – та покатилась по снегу, разевая рот в беззвучном крике. Второй вспорола брюхо от горла до паха – внутренности хлынули наружу горячим потоком, пар заклубился над снегом. Третьей воткнула клинок в глазницу – провернула, выковыряла глаз, который лопнул с мокрым хлопком, забрызгав всё вокруг чёрным.

Виктор выхватил паровой пистолет.

Выстрел – твари снесло полчерепа. Мозги – чёрные, гнилые, кишащие червями – брызнули на снег. Тварь дёрнулась и рухнула, ещё секунду конвульсивно скребя снег пальцами.

– Работает, – констатировал Виктор. – Без магии работает.

Лоренц отстреливался из кристального пистолета. Мана кончалась – кристаллы тускнели с каждым выстрелом. Он целился в глаза – твари слепли, хватались за морды, падали, их добивали свои же.

Хануман стоял в центре этого ада, забрызганный кровью и гнильём, и чувствовал, как внутри закипает что-то новое.

Не страх. Не ужас.

Злость.

Он попробовал зажечь огонёк – тот самый, которым всегда пугал Канта по утрам. Ничего. Попробовал создать птичку – маленькую, золотую, поющую.

Птичка появилась.

Она вспорхнула с его ладони, сверкнула крыльями, запела – и твари замерли. Они не понимали. Это была не магия. Норн жрал магию – но это было воображение. Чистое, незамутнённое, обезьянье воображение, от которого у нормальных существ мозги заворачивались в трубочку.

Хануман засмеялся.

Нехорошо так засмеялся. Безумно.

– А НУ-КА… – Он развёл лапы. – А НУ-КА, ПОЛУЧИТЕ, ТВАРИ!

Солнце взошло над садом.

Настоящее, золотое, жаркое. Хануман создал его из ничего – просто представил, и оно появилось. Огромный шар, заливший светом замёрзший сад, растопивший иней на глазах, ударивший лучами прямо в морды тварей.

Те, кто смотрел на солнце, взвыли.

Глаза плавились. Буквально – текли по щекам чёрными струйками, оставляя дымящиеся борозды. Твари хватались за лица, валились на снег, бились в конвульсиях. Из ушей, изо ртов, из пустых глазниц валил пар.

– А ПОЛУЧИТЕ! – орал Хануман, подпрыгивая на месте. – ЭТО ВАМ ЗА МОИ АПЕЛЬСИНЫ! ЗА ХОЛОД! ЗА ТО, ЧТО РАЗБУДИЛИ! ПОЛУЧИТЕ, ПОЛУЧИТЕ, ПОЛУЧИТЕ!

И тогда Норн обратил на него внимание.

Щупальце вырвалось из тьмы мгновенно – без предупреждения, без намёка. Толщиной с дерево, покрытое ртами – маленькими, младенческими, но с острыми, как иглы, зубами. Оно неслось прямо на Ханумана, раскрыв на конце пасть – пасть, полную рядов зубов, уходящих в бесконечность.

Кант закрыл собой.

Он не раздумывал. Просто шагнул вперёд, встал между Хануманом и щупальцем, вскинул молот…

Удар был чудовищным.

Щупальце врезалось в Канта с хрустом, который услышали даже в других мирах. Кузнеца отшвырнуло на двадцать метров, он пробил стену беседки, пролетел сквозь неё, вынес фонтан, врезался в апельсиновое дерево и рухнул на землю.

Лежал. Не двигался.

– КАНТ! – заорал Хануман.

Второе щупальце – тоньше, но быстрее – метнулось к нему. Но не к самому Хануману. К тому, что висело над его плечом.

К Сердцу.