Михаил Леднев – АСТАР-ПРИМА СТРАЖИ МИРОВ Сердце Тьмы (страница 2)

Ананас был огромный, спелый, тяжёлый. Палка была тонкая, кривая и явно обиженная судьбой. Хануман насадил ананас, покрутил, полюбовался конструкцией, сунул в огонь… и ананас с гулким «чвак» рухнул в угли, подняв тучу искр.

– А! А! МОЙ АНАНАС!

Хануман нырнул лапой в костёр. Вынырнул с воплем, прижимая к груди обугленный, дымящийся фрукт. Шерсть на руке дымилась, глаза были честные-пречестные:

– Я СПАС ЕГО! ОН МОЙ! ОН БУДЕТ ЖИТЬ!

– Он сгорел, – заметил Лоренц.

– ОН ЧЁРНЫЙ! ЭТО НОВЫЙ СОРТ! АНАНАС-УГОЛЬ! ОЧЕНЬ РЕДКИЙ!

Хануман откусил. Выплюнул. Вытер слёзы.

– ГОРЬКИЙ. НО КРАСИВЫЙ.

Виктор смотрел на это всё и чувствовал, как внутри разжимается пружина, которую он держал сжатой последние… сколько там? Тысячу лет? Полторы?

– Я боялся, что после всего он сломается, – тихо сказал он Тени, сидевшей рядом.

Тень покачала головой. Ракушка на её шее блеснула в свете костра.

– Он сломается, если закончатся апельсины. Пока они есть – мир в безопасности.

Хануман, услышав слово «апельсины», немедленно вцепился зубами в ближайший плод. Сок брызнул во все стороны, залил морду, капал с подбородка. Обезьян жмурился от счастья, чмокал и довольно урчал, урчание переходило в вибрацию, от которой дрожала беседка.

Кант сидел рядом, неподвижный, как скала. Хануман, дожёвывая апельсин, привалился к его плечу, вымазав соком и пеплом рубашку кузнеца. Глаза слипались. Дыхание выравнивалось.

Кант не шелохнулся. Только чуть-чуть, на полградуса, повернул голову, чтобы обезьяне было удобнее спать.

Виктор переглянулся с Тенью. Тень улыбнулась – той самой улыбкой, которую берегла только для этих моментов.

Закат догорал. Звёзды зажигались одна за другой. Астар-Прима вздыхала во сне, укрытая теплом и золотым светом.

Виктор не спал.

Он сидел на крыльце беседки, смотрел на небо и пытался понять, что его тревожит.

Всё было хорошо. Даже слишком. Отпуск удался. Команда отдохнула. Хануман не вляпался в неприятности целых две недели – рекорд. Кант улыбнулся аж четыре раза. Лоренц перестал вздрагивать от каждого шороха. Тень… Тень была счастлива. Насколько вообще может быть счастлив конструкт с памятью Древних и душой бывшей пумы.

Всё было хорошо.

Слишком хорошо.

Виктор привык, что затишье перед бурей – это не метафора, а рабочий график.

– Виктор.

Голос в голове. Тихий. Старый. Усталый.

Сердце.

Виктор не обернулся. Просто чуть повернул голову, давая понять, что слушает.

– Ты чувствуешь?

– Пока нет. Что-то не так?

Пауза. Сердце молчало так долго, что Виктор уже собрался повторить вопрос.

– Запах. Старый запах. Миллион лет им не пахло.

Виктор напрягся. Внутри всё сжалось в тугой узел.

– Чем пахнет?

– Смертью. Не просто смертью – голодом. Кто-то проснулся. Кто-то, кого Древные боялись. Кого мы запечатали в самом тёмном углу, когда вселенная была ещё молодой.

Виктор поднял глаза к небу.

И увидел, как гаснут звёзды.

Не одна. Не две. Сразу десяток, будто кто-то огромный и невидимый провёл ладонью по небосводу и стёр их, как пыль. Созвездия распадались на глазах. Тьма заглатывала свет.

– Твою мать, – выдохнул Виктор, вскакивая.

– Я не хотело говорить при всех. Они только отдохнули. Особенно маленький дурак. Он так радовался…

– Он не дурак. – Виктор сжал кулаки. – Он Хранитель.

– Я знаю. Поэтому и молчало. Но больше нельзя. Он идёт.

Луна над Астар-Примой покрылась трещинами.

Тонкими, как волос, но с каждой секундой они расходились всё шире, и из чёрных провалов сочилась тьма – густая, маслянистая, живая.

Виктор смотрел на это и понимал: завтра утром рай кончится.

Утро ударило холодом.

Хануман проснулся оттого, что его нос примерз к лапе.

– А? – сказал он спросонья. – А?! А!!!

Дёрнулся. Отодрал нос с мокрым чвакающим звуком. Подскочил.

Сад был белым.

Не от снега – от инея. Каждая ветка, каждый лист, каждая травинка покрылись коркой льда, которая хрустела под лапами, когда Хануман выбежал из беседки. Фонтан молчал. Струя застыла сосулькой, свисающей из пасти золотой рыбки. Даже воздух стал другим – колючим, чужим, враждебным.

Апельсины.

Хануман кинулся к ближайшему дереву. Пальцы скользнули по ледяной корке, примерзли, пришлось дёргать с мясом. Апельсин оторвался, но внутри, под коркой льда, была не оранжевая мякоть – серая труха, рассыпавшаяся в пыль, едва Хануман сжал плод.

– НЕТ… – шепнул он. – НЕТ, НЕТ, НЕТ…

– Хануман.

Голос Виктора. Спокойный, но такой, от которого у Ханумана внутри всё перевернулось. Он обернулся.

Виктор стоял на крыльце. Без венка. В боевом. С пистолетом на поясе и мечом за спиной. Лицо – камень.

– Отойди от дерева.

– НО ТАМ ЖЕ МОИ ДЕТКИ! – заорал Хануман, прижимая к груди труху апельсина. – ОНИ ЖИВЫЕ! ОНИ…

– Это не иней. – Виктор подошёл ближе, положил руку на плечо обезьяна. – Это высасывание. Норн жрёт тепло.

Хануман поднял глаза к небу.

Солнца не было.

Вместо него зияла чёрная дыра – провал в реальности, обведённый багровой каймой. Оттуда сочилась тьма, закручиваясь спиралями, растекаясь по небу, как нефтяное пятно по воде.

– Где солнце? – спросил Хануман шёпотом.

– Он съел его. – Виктор смотрел в небо, и лицо его было спокойным, только желваки ходили под кожей. – Не физически. Магически. Здесь больше не будет тепла, пока он здесь.

Земля дрогнула.