Михаил Кушнир – Мемотека 20 века (страница 3)

Но мемуары больше про себя. Про себя могу сказать, что больше всего в школе я не любил ставить отметки. Даже бюрократия, которая раздражала, не так рвала мне душу, как необходимость ставить отметки. При том, что сначала и довольно долго я очень строго их ставил. А когда приходили родственники и недвусмысленно намекали на любые варианты иметь высший балл мимо правил, меня так ломало, будто я сам хотел дать взятку. Потом вышел на схему: готов поставить «5», но чтобы больше тебя не видел. Никто не принял! А если бы принял? Поставил бы! А потом? Обошлось…

Был и вариант взаимооценки, когда ученики сами себе их ставили. Жестче нас!

Но вернемся к моменту пенделя. Благодаря нему, я приобрел сверхактуальную компетентность сетевого инженера вне школы, оставаясь в школе только один день в неделю (подробно в приложении).

К числу достоинств Мильграма, коим обладают сильные личности, можно отнести способность признавать ошибки. Через 2-3 года он начал снова тянуть меня в школу. Он не извинялся, но само его поведение говорило о смене оценки – он настойчиво тянул в школу только тех, кого считал сильными специалистами. Однако уровень доходов, доступных в школе, не шел ни в какое сравнение с моими зарплатами в бизнес-структурах. Сети тогда бурно развивались, и я был весьма востребован.

Но вернуться хотелось по другим причинам.

• Мне предлагался высокий уровень свободы творчества, что в бизнесе ограничено (востребованы типовые задачи, пусть даже за них неплохо платят).

• Маки – с моей подачи школа продолжала сидеть на линии Apple, а вокруг тогда было засилие PC-Windows (Маки были еще в издательствах, но с издательствами мои линии жизни не пересеклись).

• Сын переходил в старшие классы, а уровень тех, кто мог ему преподавать информатику, не говоря о спецгруппе, был ниже того, что мог бы сделать я.

• Я мог радикально продвинуть школу за счет своего уровня развития (звучит нескромно, но сознание своей исключительности возбуждает).

• Приятно перерабатывать свежие знания в доступный детям формат.

Полагаю, многие мои выпускники весьма высоко взлетели именно потому, что они получали свежайший уровень ИТ-представлений еще в школе. Причем не только те, кто был в спецгруппах – эти и вовсе потом попали в топы известных ИТ-компаний.

Я редко встречался с выпускниками (не любитель жилетки), но встречи были. Запомнилось откровение одной из девушек, которая совсем не блистала в школе на информатике, что она оказалась самой крутой по использованию компьютеров во всем своем нетехническом окружении, причем начиная с вуза, а на момент встречи была одним из ведущих специалистов в своей сфере именно на компьютерах. Такая благодарность особенно приятна.

18 августа 1998 – в день знаменитого обвала валюты – я с уже согласованными документами на работу в крупный банк поцеловал его двери. Счел это знамением и вернулся в школу – с условием одного свободного дня для экспертного сопровождения сети Голден Лайна. Оплата за этот один день превышала школьную зарплату, но зато появилось море новых прожектов.

В школе к тому моменту начался транзит власти – многим рулил Михаил Яковлевич Шнейдер. В частности, он был инициатором вхождения в Международный Бакалавриат (IB) – мы стали первой из государственных школ России.

Мильграм давно играл в игру «Преемник». Приемником на разных этапах слыли почти все мужики в 45-й: и Саша Лебедев, и Сергей Воробьев, и Андрей Белов. Смех в том, что как только Мильграм делал ставку на кого-то как на преемника, он начинал к нему более придирчиво относиться, каждое событие, в котором возникали несогласия, шло лыком в строку, чтобы Мильграм в нем разочаровался. Школа была любимой игрушкой для внутреннего ребенка Мильграма, а преемник им воспринимался, как кто отбирает эту игрушку. Т.е. головой он честно хотел выбрать преемника, но внутренний ребенок прогонял каждого «узурпатора»: он честно давал море полномочий, но все сдувалось через череду разборок. После второго такого спектакля я уже заранее готовил попкорн.

Шнейдер шел по той же траектории, понимал это, но включил игру «на слабо». Время, однако, играло против Мильграма. Он все чаще болел, реже бывал в школе, поэтому вел себя, как Ельцин: когда оказывался в школе, ломал все решения, которые приняли без него. Но и люди в школе знали: сейчас ломает, а очередной раз появится не скоро – Шнейдер успеет все вернуть.

Несмотря на довольно агрессивное неприятие, Мильграм выдавить Шнейдера уже не мог, а с 2002 ушел на пенсию: и здоровье, и административные мотивы. По некоторым признакам, как я понял, кто-то из партнеров его облапошил и зрел скандал, а официальных обвинений Мильграм всегда избегал. А так получилось, что Мильграм «уже не», а Шнейдер «еще не».

Многие выпускники критично воспринимают Шнейдера как преемника. Он далеко не ангел, как и все мы, каждый по-своему, но я считаю благом, что именно он сменил Мильграма: не каждый смог бы удержать устойчивость школы. Ибо школа была игрушкой Мильграма: он, похоже, ревновал, что без него школа не развалилась. Эта ревность сильно раскачивала школу через выпускников и знакомых. Скорее всего, внутренний ребенок Мильграма делал это импульсивно, минуя осознание взрослой сущностью Мильграма всей деструктивности этих действий. Я не был в курсе внешней качки, а изнутри поддерживал Шнейдера в усилиях сохранить школу.

Завершая описание этапа школы Мильграма, хочу подчеркнуть, что без Мильграма (или в другой школе) я бы, с большой вероятностью, не остался в школе. Он далеко не ангел, хотя о нем принято отзываться восторженно. Но он глыба с выдающимися как достоинствами, так и недостатками. Доверие и делегирование ответственности, поддержка в реализации немыслимых для других школ проектов – это то, без чего мой дух перемен завял бы в обычной школе. А так школа стала стержнем моей жизни.

Шнейдер первые пару лет довольно тесно привлекал меня и других деятельных сотрудников к построению стратегии развития школы. Но по мере укрепления в статусе директора начал отстраняться и все решать самостоятельно. Он стал для меня любопытным сочетанием осознанной позиции демократа и неосознанной позиции помещика-барина. Когда сказал о видении его как барина, он обиделся – я только тогда понял, что это неосознанное поведение.

Похожее услышал про Явлинского от нашей выпускницы, которая некоторое время работала в офисе Яблока. Сопоставив с еще некоторыми знакомыми, выработал подозрение, что многие из нас осознанно выбирают те ценности, которые противопоставляются естественным проявлениям, выскакивающим неосознанно. Аналогичное наблюдение возникло про манипуляции: знаю несколько человек, которые умеют блестяще манипулировать, но когда начинаешь восхищаться их способностями, обижаются – значит, делают это неосознанно.

Впечатляющее качество Шнейдера – он держит в поле зрения личный (семейный) контекст многих вокруг себя. Причем, заботливо, иногда избыточно (по мне). Я в этом смысле ущербен – способен отслеживать личный контекст только самых близких, и то пунктирно. Внимательность к людям вызывает уважение. И удивление: как забота уживается с привычкой «барствовать» (условно).

В первый же год директорства Шнейдер назначил меня с осени заместителем по ИТ (вместо ненормативного «руководитель ИВЦ»). Как методический лидер «кафедры ИВЦ» я так расставлял кадры, чтобы учителя работали в паре. Технологически мы могли посадить на урок весь класс, хотя формально он делился на подгруппы: кто-то ограничивался своей подгруппой, но большинство бегали в паре по всему классу.

Во многих школах для облегчения подготовки учителю старались оптимизировать нагрузку, концентрируя на разных педагогах часы на разных курсах. К тому же, практически у всех компьютерный класс рассчитан на половину численности административного класса. Я же хотел обеспечить методическую вовлеченность всех коллег в разные потоки курса, а также возможность подмены на случай болезни партнера, на сдаче зачетов на компьютерном клубе, который после уроков по отдельному расписанию. При такой вовлеченности обсуждения методических проблем и вариантов решений были интересны всем членам «кафедры ИВЦ».

Как зампоИТ я принимал участие в еженедельных планерках. По мере нарастания самодостаточности Шнейдер все более болезненно реагировал на возражения. Я же, когда считал вопрос важным, открыто рубил правду-матку, хотя остальные предпочитали добиваться своего непубличными форматами общения. Так планерки стали превращаться в поединки. Однажды жена заменяла заболевшего заместителя по воспитательной работе: ее восприятие – «как два пацана в одной песочнице».

Стало нарастать ощущение стагнации. Долго сдерживал от ухода жесткий график жизни школы: примерно 2 года ушло на то, чтобы я был уверен в устойчивости созданных мною конструкций управления сетью, кафедрой и техслужбой.

На том этапе возникло ощущение, что моя компетентность превышает потребности школы, даже такой как 45. И действительно, практически сразу оказался востребован в департаменте образования Москвы, причем поставлен на задачу массового внедрения в школы электронных журналов. Но «недолго музыка играла» – полгода. За это время я по журналам успел: