Михаил Кушнир – Мемотека 20 века (страница 2)
Для советской школы у него была очень демократичная обстановка, допускающая самые разные обсуждения. Но, по большому счету, это была красивая ширма. Он был не чужд артистизма и всячески поддерживал его во всех проявлениях. Тем, кто принимал эту среду за истинную демократию, приходилось столкнуться с противодействием. Возможно, в советском обществе нельзя было слишком расширительно принимать демократические принципы и это выработанная защитная реакция, но на фоне красочности демократической ширмы сталкиваться с подчас подлым противодействием втихую было неприятно.
Даже сын столкнулся с этим, когда в «демократичной» школьной газете высказал свои недоумения школьника: в подвале обнаружились книги, которые с помпой благотворительности собирали год назад для детского дома. Он с детской непосредственностью назвал такую помпу как-то нелицеприятно.
Когда на демократичных выборах в школьный Совет, вопреки планам Мильграма (по составу участников), выбрали меня, он был раздражен. А когда меня попытались выбрать председателем этого совета, он просто рвал и метал.
Это место он планировал для себя, потому что сам совет, вопреки красивым словам, был нужен чисто утилитарно – для утверждения его личных финансовых решений в новой обстановке. Когда в течение года Совет ни разу не обсудил ничего из того, что могло быть интересно ученикам, я публично через школьную стенгазету объявил о своем выходе: сообщил, что революцию не хочу, а продвигать тематику поддержавших меня на выборах возможности нет.
Это был жесткий удар по картинке демократии Мильграма, что, вероятно, стало ключевым в его решении выжить меня. Он это сделал втихую, неожиданно оставив мне 4 часа нагрузки (подробно в приложении). Тогда такая подлая подножка обидела, но, как оказалось, мне пошло во благо:
• Во-первых, я не ушел из школы, чем уже проявил противодействие.
• Во-вторых, страна впадала в полный раздрай, а я успел еще до обвала всех связей войти в перспективный вид деятельности.
Сетевые технологии, в которые я вошел, обеспечили мне:
• и материальную базу большой семьи (многие оказывались на улице),
• и содержательное развитие компетентности (новая успешная карьера).
Если бы Мильграм дал мне этот волшебный пендель из добрых побуждений, следовало бы его поблагодарить. Но он был далек от благости, ибо крах страны на тот момент еще не просматривался. Так что, спасибо фортуне!
Чтоб сохранить хронологичность, за год до пенделя летом 1990 произошло значимое событие: меня с Зоей Хусаиновой (коллега по математике) спешно отправили в научный лагерь под Нью-Йорком как руководителей группы наших учеников по линии журнала «Квант». Мы не блистали английским, зато наши учителя английского не блистали в естественных науках и в математике.
Лагерь организовывали наши бывшие сограждане, уехавшие в 70-е годы и ставшие успешными учеными там. Руководил Эдуард Лозанский, директор российско-американского университета – последние годы он не раз комментировал события в наших центральных СМИ, а недавно сообщили о его кончине.
В лагере, кроме советских, были группы учеников из Франции и Голландии, а также аборигены двух сортов: настоящие и наши бывшие, уехавшие в США из Союза сравнительно недавно. Прожили 3 недели на территории военной академии в Лонг Айленде. Раз в неделю возили побродить-поглазеть в Нью-Йорк – незабываемые впечатления на всю жизнь. В частности, что на перекрестках шикарной 5-ой Авеню и бытовых перпендикулярных улиц могут валяться горы мусора.
Важное впечатление – «зебра» понимания чужой речи: как будто тумблер в голове включается и выключается. Чем дольше мы там были, тем дольше тумблер удерживался в состоянии «понимаю».
Неприятное впечатление о наших бывших (которые организаторы). Они пользовались нами, чтобы доказать самим себе, что правильно сделали, уехав из Союза: как им здорово теперь и как плохо было до отъезда – это моя трактовка того, как эмоционально выглядели их рассказы. Только один из них выпал из этого представления – профессор молекулярной биологии из Израиля.
Впрочем, разных впечатлений было много: про самые разные мучные изделия, на вкус невкусно одинаковые; про «тупых американцев», поскольку с ними не о чем было говорить (которые совсем аборигены); про «замороженность» наших бывших детей-«американцев», с которыми наши тесно общались (остались в том времени, когда жили у нас, включая лексику); про отстранённость ребят из Франции, хотя мы привыкли считать французов общительными сердцеедами; про бурную любовь-морковь со слезами при расставании с голландцами…
В последние дни у кого-то из американцев пропали сколько-то долларов (5 или 10, не помню). Конечно, сначала вспомнили про русских. Ничем не закончилось, но была нервотрепка. По возвращении в Союз меня прошибла температура: что-то внутри воспалилось – попал в больницу. Тесть договорился со знакомой при каком-то медвузе на Пироговке. А жена на сносях. По выходным и в тихий час сбегал домой – благо, лето и тепло. Повалялся там 3 недели и сбежал без внятного диагноза.
Богатый материал для размышлений дали не только наблюдение Америки изнутри (хотя это условное «изнутри»), но и общение с американцами в Союзе, которые приезжали неоднократно в школу, включая жизнь у нас в семье Robby – паренька из партнерской школы BCC, у которого в семье сын Гена тоже жил около месяца.
Стоит вспомнить уникальную персону школы, к которой с почтением относился сам Мильграм – Мария Нефедовна (кажется, Селиванова). Ее уместно назвать «комендант школы» – с ней не вяжется ни «завхоз», ни «директор по АХЧ». Ее трепетное отношение к школе у меня ассоциируется с пропагандируемым в Союзе понятием «советский человек». Она относилась к школе как к личному дому. Она жила в квартире, что при школе, но обихаживала школу с трепетностью и экономностью личной квартиры.
Низенькая, коренастая, неожиданно могла появиться в любом месте – и сразу все почтительно переключались на нее. Она довольно строго относилась ко всем, почти все ее опасались. Ко мне она относилась доброжелательно. Горжусь этим. Думаю, потому что оценила мое отношение к школьным делам – с душой.
До того, как сын пошел в школу, я часто застревал там до ночи. Впрочем, и потом, если было очень нужно, как-то договаривался, чтобы его забрали без меня. Дворник с недовольством приходил отпирать мне школу по темноте, поэтому в какой-то момент дал мне дубликат входного ключа, чем несказанно облегчил жизнь и мне, и себе.
Но ровно до тех пор, как я однажды в выходные не столкнулся среди ночи в школе с Нефедной – я принес байдарку, будучи в туристической экипировке, чтобы не нести ее на себе в рабочий день. Сам факт того, что она ходила по школе в кромешной ночи, а не сидела дома, иллюстрирует ее отношение к школе.
Она, похоже, изрядно испугалась (ей уже было под 60 – точно не помню). Я тоже был не то, чтобы испуган, но все же не ожидал ночью в выходные никого встретить. Она отобрала у меня дубликат ключа, а вскоре по ее настоянию Мильграм начал нанимать ночного сторожа. Он, правда, мне тоже вскоре сделал ключ, но сам факт наличия сторожа в школе заметно облегчил всем жизнь. Когда она ушла в мир иной, школа потеряла уникального хозяина. Возможно, именно она зародила во мне идею функционального разделения школы на учебную часть и обеспечивающую, где за обеспечивающую отвечает комендант: как современный директор, но без функции обучения. Подробнее не буду – в публикациях описано.
Профессиональный диссонанс оставил у меня зам Мильграма по английскому – Александр Захарович Бессмертный. Его очень хвалили за язык, он заслуженно был уважаемым и любимым многими коллегами и выпускниками, но меня коробил его демонстративно негативный настрой к математике – он неоднократно в самых разных аудиториях рассказывал, как ему в школе ставили «3», закрыв глаза. Я не мог себе представить, чтобы я так демонстративно хвастал своим слабым английским или чем-угодно другим. Тем более, знание школьной математики на «3» не проблема.
В нашей школе учились дети, внуки, племянники и прочие виды родственников людей, с которыми встретиться в жизни непросто. Частенько по кабинету Мильграма и по сцене актового зала хромал хрипловатый Зиновий Гердт, в лекционном зале школы выступал академик Абалкин. Это для примера – про тех, кому уже все равно, упоминал я их или нет. Я взял за правило: если у ученика знакомая фамилия, на 99% это не совпадение, а родственник того самого, кого сразу вспоминаешь. А если незнакомая, то не удивляйся, если есть родственник с известной фамилией.
В частности, способность Андрея Макаревича не слишком уважительно относиться к окружающим меня неприятно удивила, причем задолго до того, как на него стали массово обижаться – после отъезда за границу. На фоне впечатлений от его творчества хотелось иметь иной осадок от личной встречи в роли учителя его ребенка. Именно в школе на опыте наблюдения известных персон я понял, что не стоит распространять успешность публичного человека в одной сфере на его личное мнение в другой сфере, где это не его компетентность.
Крайне неловко за тех критиканов, которые делают обратное: неудачные (пусть даже недостойные) проявления известных людей поворачивают на неприятие того, что стало заслуженным результатом их творчества. «Новый поворот» того же Макаревича не теряет значимости от его не слишком уважительного отношения к учителю и даже от жёстких заявлений, на которые обижаются сейчас.