Михаил Кушнир – Мемотека 20 века (страница 1)
Михаил Кушнир
Мемотека 20 века
Жизнь – это балансир Вселенной
от «красной смерти»
Пролог
Нужны ли мемуары? Неспешные рассказы дедов-бабов казались скучными и странными в детстве. Зато теперь они помогают воспринимать окружающую жизнь, подверженную исторической пропаганде: память предков помогает верить одним оценкам событий и скептически воспринимать другие.
Для автора мемуары – ностальгия по личному жизненному квесту, причем с трепетной надеждой, что он кому-то окажется полезен. Здесь нет скандалов. Даже упомянул не всех, с кем пересекался, – только ключевых по смыслу воспоминаний. Отразил только то, что показалось значимым – многое упустил. Вышло немного критично, ибо я Баба-Яга по жизни, – но ничего шокирующего.
Мне нравится модель жизни как веника: жизни на работе и дома совсем разные, причем видов работы несколько; совсем другие жизни в командировке и в отпуске, в походе и на даче, в кино… Все как раздельные веточки в венике, которые объединяются в одном человеке, врываясь иногда (не всегда!) в канву друг друга.
Показалось удобным (с веником в голове) разложить воспоминания на 3 блока:
• По делу – хронология деловой активности (только канва)
• По жизни – семейное, ситуативное, мозаичное.
• По духу – рефлексивные обобщения, ценностные штрихи
Еще выделил две специфические главы – как приложения:
• детали трудовых подвигов в хронологии трудовой книжки (Трудовая как роман)
• остро воспринимаемые темы политики и идеологии (Фобос и Демос)
Надеюсь, вынесенные разделы тоже будут небезынтересны.
Публикации из сети здесь не дублирую: доступны на личном сайте m.kushnir.pw или через блог medwk.blogspot.com. Есть подкаст (аудио), есть видео.
По делу
Юность – это выбор вектора движения. Практически все, что было потом, опирается на события юности. Иногда удается отрефлексировать некоторые признаки, проявившиеся в юности, которые не признал тогда как значимые, а они проявились в дальнейшем. Впрочем, возможно это искусственная логика: как любил говорить мой тесть, скажите, что нужно расшифровать, и мы расшифруем даже из «Что такое хорошо и что такое плохо».
Вспоминая выпускные-вступительные, хочу напомнить, что ЕГЭ фантастически облегчил лето современным выпускникам. 5-6 экзаменов в школе и потом 4-6 в вузе. Это если не было неудачной попытки поступить в вузы «первой волны»: провалившись там, надо было снова сдавать – уже в основном потоке. И шанс тогда был подать не в 5 вузов (потом выберу), а сразу в единственный на конкретную специальность. До ЕГЭ многие мечтали о едином независимом варианте экзаменов: на фоне взяточничества и произвола на экзаменах в прессе бурно обсуждали разные возможности. Прежде всего, беспокоили экзамены в вузы, но бывали проблемы и в школе.
Заряд, который нам дал физмат класс, позволил не только легко поступить, но и практически без усилий учиться. Спасибо, группа у нас попалась сильная. Были, конечно, и слабые студенты, но тон задавали сильные.
Из учебных достижений приятно вспомнить, что именно мы на различных студенческих олимпиадах вытянули МИРЭА в высшую лигу вузов практически по всем физмат и техническим дисциплинам. Приятно было встретить в своей команде ребят из других спецшкол, с которыми мы познакомились раньше на школьных олимпиадах.
Успешных участников студенческих олимпиад часто аттестовывали «автоматом», что облегчало бремя учения и повышало стипендию. Освободив время, мы занялись разными творческими инициативами.
МИРЭА на старших курсах предусматривал работу на базовых кафедрах – в логике ФизТеха. Нашей базовой кафедрой был Акустический Институт имени академика Андреева (АКИН). Ведущие специалисты читали нам спецкурсы, а на 4-м курсе распределяли по лабораториям, куда мы ходили сначала день в неделю. Кстати, больше в МИРЭА электроакустики нет – выяснилось это, когда я пытался поделиться с ними своей брошюрой «Акустика на пальцах» (ЛитРес). Я надеялся, что она окажется полезной для курса «Введение в специальность», которая была у нас на 1 курсе. Вполне интересный был курс с достойной ориентацией в приложениях акустики. Впрочем, факультет тоже другой – длинная череда метаморфоз.
Я постарался попасть в лабораторию медицинской акустики. Еще на этапе окончания школы меня вдруг стукнула фантазия про медицину. Но поступать в медицинский вуз было не проще, чем в технический, а в технический я был готов явно лучше. Вопреки ожиданиям, вместо медицины мне поручили спаять усилитель. Постепенно понял, что мы с однокурсницей в этой лаборатории обуза, и приблизиться ни к медицине , ни к акустике мне там не удастся, или нескоро удастся. Я наворчал нашему куратору – и нас перевели. В новой лаборатории занимались аэродинамическими свистками: уже акустика, а не радиодело.
Меня несколько напрягало, что свистки теоретической модели не имели. Точнее, модели были, но как подгонка под эксперимент: если про струну понятно, как и почему она звучит, то про свистки только предположения. Зато экспериментов было много: изменяя разные параметры свистка мы отслеживали, как от них зависят акустические показатели – частота, амплитуда, спектр, диаграмма направленности…
На диплом мне дали готовый чертеж установки для порошковой металлургии: получения металлического порошка, в котором струйки жидкого металла, стекающие из «лейки», озвучивались свистками нашей конструкции. Монодисперсность металлического порошка (однородность размера гранул) от этого заметно повышалась. Мой инженерный вклад был в расчётах свистков и экономического эффекта относительно порошка без свистков.
Стоит вспомнить, что чертил я довольно грязно, поэтому чертежи, ползая внутриутробным сыном по ватману, рисовала молодая жена. А я, паразит, когда ехал к руководителю, забыл рулон с чертежами в трамвае. Пришлось им снова поползать. Зато я ей потом, через пару лет, отлаживал программу для диплома на ЕС ЭВМ у себя на работе. Так что… семья рулит!
Характерным для моей деятельности всю жизнь было то, что я перестраивал попавшие в мои руки объекты. Мне нравится кураж перемен: и в задумке (фонтан мыслей, отбор наиболее продуктивных), и в дискуссиях, на которых нужно убеждать (мои идеи часто выходят за рамки общепринятых подходов), и радость/гордость, когда мои необычные идеи наглядно проявляют свои ранее неочевидные преимущества, и даже спокойное умиротворение, когда все начинает устойчиво работать, а ранее необычное становится обычным. Когда реконструкция доходит до устойчивого состояния, становится скучно – пора искать новый объект.
Март 1983 старт в НИИхиммаш. В советских НИИ занимались не только наукой – на руководство налагалась масса общественно значимых обременений, никак не связанных с задачами НИИ. На этот социальный оброк гоняли либо молодых (типа «за пивом»), либо специально принятых на работу. Например, в соседнем отделе сидел на формальной должности откровенно деревенский мужичок для работы в подшефном колхозе, на овощебазах и для прочих отвлечений. Страна посмеивалась над этим непрофильным применением НИИ, причем публично (известны интермедии разных юмористов), но ничего не менялось.
Мне нравилась акустика, но я хотел реального дела, а меня постоянно гоняли на всякие побочные дела. Даже когда в остальное время я придумал проект нашего профильного оборудования, конкурентноспособного с западными образцами, меня не стали воспринимать всерьез. Наверное, будь я более терпеливым и менее амбициозным, спустя несколько лет мне бы доверили что-то свое. Но меня давила рутина. Поэтому, когда Вовка Коган (однокашник МИРЭА) рассказал про место, где нужно пасти компьютерный класс (его школа 45), пришел к Леониду Исидоровичу Мильграму, директору школы, что и определило во многом мою дальнейшую судьбу.
Про Мильграма много легенд. Он, действительно, глыба своего времени. Но, по мне, далек от умильных оценок, которыми его обычно награждают. Он умел видеть большие цели, умел в советских отношениях находить непростые решения, был крепкой крышей для своих сотрудников, защищавшей от внешних негативных воздействий, и умел делегировать ответственность. Он был олицетворением лозунга Сталина «кадры решают все», хотя сам к Сталину относился негативно – его отец, которым он гордился, был разведчиком и попал под репрессии. Мильграм особенно гордился тем, что его отец, несмотря на пытки, никого не назвал.
Мильграм декларировал, что настоящий руководитель не боится принимать на работу людей, которые по квалификации сильнее его. Его кадровая политика – найти классного специалиста и отдать ему полностью направление деятельности. Потом отслеживать по неким крупным маркерам. Если все двигается удачно, всячески поддерживать. Если маркеры не достигаются, подправить. Если не поможет, выпихнуть, сменив на другого лидера. Увольнять не любил – психологически выдавливал: дискомфортным отношением и неудобной нагрузкой.
Его доверительность имела 2 преимущества:
• руководителю нет необходимости отслеживать все нюансы,
• можно минимизировать оплату усилий работника, поскольку свобода для творческих людей тоже дорого стоит, особенно в Советском Союзе.
Портила все эти красивые и довольно современные подходы к руководству любовь к наушничеству. «Я сын разведчика!» – любимая фраза, которую он гордо произносил, когда собеседник удивлялся, откуда он узнал обсуждаемое. Он любил все про всех знать, чем пользовались любимчики, само наличие которых уже неприятно. Причем, любимчиками часто становились умные лизоблюды и наушники – тупые формы лести и стукачества он не принимал.