Михаил Кот – Класс, которого не было (страница 7)

— Вы чего, Егор Андреевич?

— Раздевалка открыта?

— А куда она денется?

Он спустился на первый этаж. Школьная раздевалка вечером была самым печальным местом в здании. Днём она дышала мокрыми куртками, детским потом, дешёвым дезодорантом, потерянными шапками, ссорами и торопливыми «дай списать». Вечером от неё оставался только железный скелет вешалок и запах сырой ткани. Свет мигал. Егор остановился у входа. В дальнем углу, на крючке под старой табличкой «5 Б», висела детская куртка. Синяя. Тонкая. С оторванным светоотражателем на рукаве. Такую куртку нельзя было купить сейчас.

Она была из другого времени: с дешёвой блестящей подкладкой, с пластмассовой молнией, с пришитой матерью заплаткой на кармане. Егор медленно подошёл. Куртка была сухая. Он снял её с крючка. Она почти ничего не весила. Из внутреннего кармана торчал сложенный листок. Егор развернул его. Там было написано детским почерком: Мама придёт после шестого урока.

Ниже, уже другим почерком, взрослым и красным, было добавлено: Не пришла. За спиной скрипнула дверь. Егор обернулся. У входа в раздевалку стояла Тамара Ильинична. Она смотрела не на него. На куртку. И впервые за все годы, что Егор её знал, она выглядела не строгой, не злой, не уставшей, а старой.

— Откуда это? — спросил он.

Тамара Ильинична молчала.

— Это была его куртка?

Она закрыла глаза.

— Нет, — сказала она.

Егор почти выдохнул от облегчения. Но она продолжила:

— Его куртку тогда так и не нашли. Где-то в коридоре снова прозвенел звонок. Поздний, случайный, неисправный — уроков уже не было. Тамара Ильинична вздрогнула. А Егор вдруг понял, что это не конец школьного дня. Это кто-то звал на следующий урок.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Мать, которая не приходила

Тамара Ильинична стояла у входа в раздевалку и не двигалась. Свет над ней мигал, то выхватывая из полумрака её лицо, то снова отдавая его тени. Обычно при таком освещении люди становятся смешными: носы длиннее, глаза глубже, морщины злее. Но директриса не стала смешной. Она стала похожа на старую фотографию, которую слишком долго держали под стеклом: лицо ещё видно, а жизнь из него уже ушла. Егор держал синюю детскую куртку в руках. Она была лёгкой, почти невесомой.

От неё пахло пылью, сыростью и чем-то сладковатым, старым, как пахнут забытые вещи в чуланах, где хранится не одежда, а время. Подкладка шуршала под пальцами. На левом рукаве болталась оборванная нитка от светоотражателя.

— Его куртку тогда так и не нашли, — повторила Тамара Ильинична.

Сказав это, она будто сама испугалась своих слов.

— Тогда? — спросил Егор.

— Не надо, а?

— Что значит «тогда»?

— Егор Андреевич, положите вещь на место.

— Вещь?

Он сам услышал, как изменился его голос. В нём появилась не сила, нет, скорее та опасная слабость, от которой люди иногда говорят правду, потому что уже не могут больше держать её зубами.

— Вы называете это вещью?

Тамара Ильинична выпрямилась. Привычная строгость вернулась на её лицо так быстро, будто кто-то щёлкнул выключателем.

— А как я должна это назвать? Доказательством? Чудом? Вашим нервным срывом? Вы взрослый человек. Вы учитель. Вы хоть понимаете, что происходит, если завтра дети начнут рассказывать родителям, будто у нас в школе появляются мёртвые ученики?

— А они появляются?

Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, который намеренно подносит спичку к занавеске.

— Дайте куртку.

— Нет. Слово вышло слишком быстро.

Егор сам удивился, как легко оно сорвалось с языка. Он давно не говорил Тамаре Ильиничне «нет». В их школьном мире это слово вообще произносили редко. Здесь чаще говорили: «посмотрим», «подумаем», «как скажете», «так получилось». Слово «нет» было грубым, почти непедагогичным.

— Не делайте глупостей, — сказала она.

— Я уже делал.

Она опустила глаза на куртку.

— Саша Кораблёв умер двадцать лет назад. Всё, что можно было сделать, уже сделано.

— Кем?

— Взрослыми людьми.

— Вот этого я и боюсь. Между ними повисла тишина. Где-то за стеной зашумела вода в трубах. В пустой школе любой звук становился значительным: щелчок батареи, скрип двери, далёкий стук швабры. Казалось, само здание слушает их разговор и решает, кого предать первым.

— Его мать, — сказал Егор.

— Как её звали?

Тамара Ильинична поджала губы.

— Вы прекрасно знаете.

— Не помню.

— Это удобно.

Он не ответил.

Потому что она была права. Ничто в мире не бывает так удобно, как забытая вина. Она не болит, не мешает завтракать, не отвлекает на уроках, не портит сон, пока однажды не возвращается в виде детской куртки на старом школьном крючке.

— Валентина, — сказала директриса наконец.

— Валентина Кораблёва. Имя оказалось простым, почти будничным. Оно не ударило, не ослепило. Просто встало перед ним, как женщина в старом пальто у школьной проходной: усталая, виноватая заранее, с пакетом в руке.

— Она приходила? — спросил Егор.

— Куда?

— В тот день.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Вы уверены?

— Я была тогда завучем. Я вела журнал посещений. Я разговаривала с милицией. С матерью тоже пытались связаться.

Она не пришла.

— А записка?

Он поднял листок. Мама придёт после шестого урока. Красная приписка снизу горела в тусклом свете: Не пришла. Тамара Ильинична отвернулась.

— Дети пишут всякое.

— Красной ручкой писал не ребёнок.

— Положите это в кабинет. Утром я вызову участкового.

— Зачем?

— Затем, что вы нашли старую вещь неизвестного происхождения.