Михаил Кот – Класс, которого не было (страница 9)

— Нет.

— Тогда дайте ключ.

— Но она сказала: никому.

— Я и есть никто. Зоя Петровна посмотрела на него с жалостью, как на человека, который слишком точно себя описал, и выдала ключ. В архиве было холодно.

Егор включил лампочку под потолком. Она загорелась не сразу, сперва несколько раз щёлкнула, будто решала, стоит ли освещать то, что столько лет лежало в темноте. Он нашёл коробку с надписью «2006-2007». Потом журнал посещений. Потом папку с приказами. Потом ещё одну, тонкую, без названия. Руки покрылись пылью. Он листал страницы медленно, боясь пропустить фамилию. Кораблёва Валентина Сергеевна. Фамилия всплыла внезапно в журнале вызовов родителей.

Дата: 14 ноября 2006 года. Рядом — запись: «Вызвана по вопросу поведения и успеваемости сына». Напротив графы «явка» стояло: Не явилась. Егор провёл пальцем по строчке. Чернила были другого оттенка. Не то чтобы это бросалось в глаза сразу. Нет. Но красная запись «не явилась» была сделана более тонкой ручкой, чем соседние отметки. И буква «н» в слове «не» отличалась от почерка Тамары Ильиничны, который Егор знал слишком хорошо: её буквы всегда были сжатыми, строгими, словно построенными на линейке. Эта запись была чужой. Он перевернул страницу.

На обороте, внизу, почти у самого корешка, пряталась ещё одна пометка карандашом: приходила в 13:40, направлена к Е. Л. Егор замер. Е. Л.

Егор Ланцов. Карандашная запись была слабой, почти стёртой. Может быть, её пытались стереть. Может быть, время сделало это само. Но буквы ещё держались на бумаге, как человек держится за край, когда под ним уже пустота. Он сел прямо на коробку с журналами. В памяти что-то шевельнулось. Не воспоминание — его тень. Женщина у двери кабинета. Не старая ещё. Лицо опухшее от плача или от бессонницы. Волосы убраны под платок. В руках пакет. Она спрашивает:

— Вы Егор Андреевич? Он отвечает: — Да, но у меня урок через три минуты.

Она говорит:

— Мне сказали, вы знаете про Сашу. Можно с вами? А он смотрит на часы. Не на неё. На часы. Память оборвалась. Егор сжал кулаки так, что ногти врезались в ладони. Он не знал, было ли это настоящим воспоминанием или мозг, как плохой писатель, быстро сочинил сцену, чтобы заполнить пустое место. Но сердце уже знало. Сердце узнаёт вину раньше фактов. В дверь архива постучали.

— Егор Андреевич? — голос был женский, старческий.

Он открыл. На пороге стояла тётя Валя, техничка. В руках она держала швабру, как посох. Маленькая, круглая, в сером халате, с лицом, на котором многолетняя школьная усталость стала чем-то вроде достоинства.

— Вы чего тут? — спросила она.

— Ищу документы.

— По Сашке?

Она сказала это просто. Не «по Александру Кораблёву», не «по тому мальчику», а «по Сашке» — так, будто он вчера бегал по коридору и получал замечание за грязные ботинки. Егор почувствовал, что ему стало трудно дышать.

— Вы его помните?

— А как не помнить?

Он всегда у меня в подсобке сидел, когда домой идти боялся.

— Боялся? Тётя Валя посмотрела на него с тем странным превосходством, которое иногда бывает у простых людей перед образованными: вы, мол, книги читаете, а жизни не видите.

— Ну а как же. Мать у него то добрая, то пропащая. Отчим был — лучше бы не было. Мальчонка тихий. Всё рисовал корабли. Фамилия-то Кораблёв, вот он и рисовал. Говорил, когда вырастет, уплывёт.

— Валентина Сергеевна приходила в школу четырнадцатого ноября? Тётя Валя нахмурилась.

— Так это я вам и хотела сказать.

— Что?

— Приходила она. В архиве стало совсем тихо.

— Вы уверены?

— Я может, и полы плохо мою, — обиделась тётя Валя, — но людей помню.

Она в тот день на проходной стояла, платок у неё был зелёный. Пакет белый. В пакете куртка вроде. Или кофта. Я ещё подумала: наконец-то принесла ребёнку, а то он с утра без куртки был. Егор услышал собственное дыхание.

— Без куртки?

— Так он утром в одной рубашке прибежал. Ноябрь, холод собачий. Его Лидия Максимовна ещё ругала, что форма не по уставу. А он молчит.

— Что было потом?

Тётя Валя пожала плечами.

— Потом я полы мыла. Потом уроки. Потом шум был.

— Какой шум?

— Ой, не помню.

Она сказала это слишком поспешно. Егор шагнул ближе.

— Валентина.

— Не надо, а?

— Вы сказали, что пришли сказать.

— Я сказала, что мать приходила. Больше ничего не знаю.

— Знаете. Старуха сжала швабру сильнее.

— Знаю, что после таких вопросов люди работу теряют. Пенсии не хватает, Егор Андреевич. Я не героиня.

— Это было двадцать лет назад.

— В школе всё, что было двадцать лет назад, только вчера было. Парты поменяли, дети другие, а страх тот же.

Она ушла, шаркая по коридору. Егор остался среди коробок. На столе перед ним лежал журнал с двумя противоречащими друг другу правдами: чернилами — «не явилась», карандашом — «приходила». Официальная правда и почти стёртая. Первая была аккуратной. Вторая — живой. Он сфотографировал страницу на телефон. Потом нашёл старый адрес Кораблёвых. Улица Заводская, дом 17, квартира 8. После уроков Егор поехал туда.

Заводская улица начиналась за старым хлебокомбинатом, который уже десять лет не пёк хлеб, а сдавал помещения под склады, шиномонтаж и магазин дешёвых дверей. Автобус туда ходил редко и как будто с неохотой. Город на окраине становился ниже, беднее, честнее. Здесь не было новых вывесок и плитки у администрации. Здесь снег лежал чёрными комьями у подъездов, собаки спали под балконами, а дети играли рядом с мусорными баками так спокойно, будто это и есть нормальный двор. Дом 17 оказался двухэтажным бараком с облупленной штукатуркой и деревянными рамами. На двери подъезда висело объявление: Дом признан аварийным.

Расселение планируется. Дата на объявлении была пятилетней давности. Егор поднялся на второй этаж. Ступени скрипели. В подъезде пахло кошками, сырой древесиной и жареной картошкой. На стене кто-то написал маркером: «Здесь живут терпилы». Ниже другим почерком было добавлено: «Зато живут». Квартира 8 была закрыта. На звонок никто не ответил. Он постучал. Тишина. Тогда из соседней двери высунулась женщина в халате, с бигуди на голове и сигаретой в руке.

— Чего надо?

— Добрый день. Я ищу Валентину Кораблёву.

Она раньше здесь жила. Женщина посмотрела на него внимательно.

— Вы кто?

— Учитель.

— Тогда поздно пришли.

Она уже собиралась закрыть дверь, но Егор быстро сказал:

— Я знал её сына. Женщина остановилась.

Сигарета дрогнула в пальцах.

— Сашку?

— Да.

— Все его знали. Только никто не знал вовремя. Эту фразу Егор запомнил сразу.

Она была грубой, кривой, но точной, как ржавый гвоздь.

— Валентина здесь?

— Нет.

— Уехала? Женщина усмехнулась.

— Так вам сказали?