Михаил Кот – Класс, которого не было (страница 8)

— В школьной раздевалке.

— Именно.

— На крючке с табличкой «5 Б».

Она резко повернулась.

— В этой школе двадцать лет всё висит не там, где должно. Не ищите в беспорядке промысел.

Егор усмехнулся.

— Вы всегда так хорошо говорите, когда нужно не отвечать. Её лицо потемнело.

— А вы всегда так хорошо молчали, когда нужно было говорить. Это попало точно.

Он опустил глаза. Куртка вдруг показалась тяжелее.

— Что случилось с Валентиной Кораблёвой? — спросил он.

— Уехала.

— Куда?

— Не знаю.

— Когда?

— После похорон.

— Были похороны?

Тамара Ильинична вздрогнула еле заметно.

— Господи, Егор Андреевич, что вы хотите от меня услышать?

— Правду.

Она тихо рассмеялась. Смех был короткий, сухой, без веселья.

— Правда — это роскошь, которую чаще всего требуют те, кто не собирается платить по счетам.

— Я заплачу.

— Вы уже однажды не заплатили.

Егор хотел спросить, что она имеет в виду, но в этот момент в конце коридора погас свет. Одна лампа. Потом другая. Потом третья. Темнота пошла к ним по коридору, как человек, который не торопится, потому что знает: всё равно успеет. Тамара Ильинична побледнела.

— Пойдёмте, — сказала она.

— Закрываем школу.

— Куртку я заберу.

— Нет.

— Тогда я оставлю её у себя в кабинете.

— Егор Андреевич...

— Вы можете вызвать участкового, врача, министерство образования, самого Господа Бога с проверкой документации. Но эту куртку я не отдам.

Она посмотрела на него долго.

В этом взгляде не было только злости. Там был страх. И ещё что-то хуже страха: усталое знание, что беда, которую много лет держали под крышкой, снова начала дышать.

— Вы не понимаете, — сказала она тихо.

— Они приходят не к тем, кто виноват больше всех.

— А к кому?

— К тем, кто ещё способен помнить.

Она пошла к лестнице. Егор остался на месте.

— Они? — спросил он ей в спину.

Тамара Ильинична не обернулась.

— Закройте раздевалку, когда закончите. Утром куртки в кабинете не было.

Егор пришёл в школу раньше обычного. Город ещё только просыпался: дворники скребли лопатами серый снег, у остановки мёрзли люди с лицами, заранее обиженными на день, из столовой пахло сырниками и кипячёным молоком. В учительской тихо бормотал старый чайник. Где-то наверху пятиклассник репетировал наизусть басню и сбивался на одном и том же слове. Всё было настолько обыкновенным, что вчерашнее казалось дурным сном. Так всегда бывает с ужасом. Ночью он имеет власть, утром — требует доказательств. Егор открыл кабинет литературы.

Лампа была выключена. Зелёная тетрадь лежала в ящике, как он её оставил. Украденный лист из личного дела Саши — тоже. А куртки не было. Он проверил шкаф. Подоконник. Пространство за книжной полкой. Даже мусорное ведро, хотя понимал нелепость этого движения. Куртка исчезла. На учительском столе лежал листок. Обычный лист из школьного блокнота для замечаний, сероватый, с синей клеткой. Егор не сразу понял, что его смутило. Потом понял: почерк был взрослый. Не детский. Женский, неровный, с длинными хвостами у букв, будто рука писавшей дрожала. На листке было всего одно предложение: Я приходила. Егор сел.

Он хотел подумать спокойно, последовательно, как человек, привыкший разбирать тексты. Кто написал? Когда? Как попал в кабинет? Что это значит? Но вместо мыслей в голове стояла одна картина: женщина в старом пальто стоит у школьных дверей и говорит охраннику, завучу, учителю, кому угодно: «Я пришла за сыном». А ей отвечают: «Подождите». Или: «У нас урок». Или: «Он сам ушёл». Или вовсе ничего не отвечают, потому что взрослые особенно охотно молчат, когда ребёнок уже не может подтвердить их ложь. Звонок на первый урок прозвенел так резко, что Егор вздрогнул.

В кабинет начали входить ученики. Десятый «Б» сегодня был непривычно осторожен. Дети садились тише, чем обычно, не хлопали рюкзаками, не спорили за места. Даже Глеб Ларионов, который обычно входил так, будто школа была не зданием, а его личным видеоблогом, прошёл молча и сел на предпоследнюю парту.

Последняя парта у окна оставалась пустой. Ника Ланцова задержалась у двери.

— Егор Андреевич, — сказала она, — можно вопрос?

— После урока.

— Он опять приходил?

Класс замер. Егор посмотрел на неё. В другое время он сделал бы замечание за тон, за вопрос, за попытку превратить урок в школьную сплетню. Но сейчас увидел, что Ника не играет. Её лицо было серьёзным и испуганным.

— Кто? — спросил он.

— Саша. Имя прозвучало в классе негромко, но сразу всё изменило. Несколько человек обернулись к последней парте.

Кто-то перекрестился так быстро и стыдливо, будто рука сама сделала это раньше мысли.

— У нас урок, — сказал Егор.

— Значит, приходил, — сказала Ника.

Он не ответил. В этот день они должны были говорить о Чехове. О маленькой сцене, где человек произносит ерунду, а за этой ерундой открывается вся его жизнь. Егор читал вслух, задавал вопросы, объяснял, делал вид, что урок существует. Но каждое слово рассыпалось. Дети тоже понимали: настоящий текст сегодня лежит не в учебнике. На середине урока с последней парты упала ручка. Все услышали. Ручка покатилась по полу и остановилась у ноги Егора. Обычная синяя ручка. С дешёвым прозрачным корпусом. Такими писали в школе всегда, во все годы, во все времена, будто сама вечность закупала их оптом.

Егор поднял её. На последней парте никого не было.

— Чья? — спросил он.

Никто не ответил. Ника медленно сказала:

— Её не было.

— Что?

— Ручки. Там ничего не было.

Егор положил ручку на свой стол.

— Продолжаем. Но продолжать было уже невозможно. После уроков он пошёл в архив. Школьный архив находился за актовым залом, в маленькой комнате без окон, где пахло картоном, мышами и старым клеем. Там хранились личные дела, списанные журналы, приказы, грамоты, коробки с фотографиями выпускников, никому не нужные стенгазеты и протоколы педсоветов — то есть вся официальная память школы, тщательно сложенная так, чтобы в ней ничего нельзя было найти. Ключ был у секретаря. Секретарь Зоя Петровна сначала сказала, что Тамара Ильинична запретила выдавать архивные материалы.

— Она прямо мою фамилию назвала? — спросил Егор.