Михаил Кот – Класс, которого не было (страница 6)

— Где они могли храниться?

— Нигде. Их выбрасывают.

— Не все.

Она отвела глаза. Егор заметил.

— Тамара Ильинична.

— Нет.

— Что нет?

— Не надо туда.

— Куда?

Она выключила фонарик. Архив на секунду утонул в темноте. Потом она снова включила свет и сказала уже не директорским голосом, а человеческим, старым:

— В методическом шкафу иногда оставались работы. Маргарита Павловна всё собирала. Детские сочинения, рисунки, открытки. Говорила, что это память школы.

— Шкаф где?

— В старой лаборантской.

— Ключ?

— У меня.

— Пойдёмте.

— Вы не понимаете, что делаете.

— Понимаю впервые за много лет.

Она посмотрела на него с чем-то похожим на жалость.

— Нет, Егор Андреевич. Пока нет.

— Почему?

— Потому что если вы начнёте вспоминать Сашу, вам придётся вспомнить не только его. Эта фраза повисла между ними. Где-то наверху прозвенел звонок на следующий урок. Через вентиляционную решётку донёсся топот. Школа продолжала жить, не зная или делая вид, что не знает, что внизу двое взрослых стоят над старым журналом, как над могилой.

— Сколько их было? — спросил Егор.

Тамара Ильинична закрыла журнал.

— У вас урок.

— Сколько?

— У всех нас урок, — сказала она.

— Всю жизнь. Только большинство получает незачёт и даже не узнаёт об этом.

Она взяла папку Кораблёва и журнал.

— Я должна вернуть документы на место.

— Я ещё не закончил.

— На сегодня закончили.

Она говорила снова как директор. Егор понял: сейчас она спрячет всё. Может быть, не уничтожит. Не Тамара Ильинична. Она была не из тех, кто рвёт бумагу руками. Она просто положит папку туда, где её уже не найдёшь без разрешения. А разрешение в школе всегда выдаётся тем, кто не задаёт вопросов. Он сделал то, чего сам от себя не ожидал. Пока она перевязывала бечёвкой папки, он тихо вынул из журнала сложенный пополам лист, который лежал между страницами у ноября. Лист был тонкий, желтоватый. Должно быть, его когда-то вложили туда как закладку. Тамара Ильинична не заметила.

Егор сунул лист во внутренний карман пиджака. Украл. Слово было неприятным, но точным. Может быть, именно с этого и начинается правда: человек впервые перестаёт быть приличным. Они вышли из архива молча. На лестнице Тамара Ильинична остановилась.

— Егор Андреевич.

Он обернулся.

— Тетрадь, если она существует, отдайте мне.

— Зачем?

— Потому что дети не должны видеть такие вещи.

— Дети уже видели больше, чем мы думаем.

— Вы опять красиво говорите.

— А вы опять закрываете дверь.

Она устало провела рукой по лицу.

— Я закрывала много дверей. Иногда за дверью было хуже.

— А иногда там был ребёнок. На этот раз она не ответила. До конца дня Егор провёл ещё три урока. Вернее, присутствовал на них. Говорил что-то о героях, о композиции, о проблематике, задавал вопросы, ставил галочки в журнале. Ученики отвечали. Кто-то не выучил. Кто-то прочитал по диагонали. Кто-то спросил, можно ли выйти. Мир старательно изображал себя прежним. Но каждый раз, когда Егор поворачивался к доске, ему казалось, что за последней партой снова кто-то сидит. Там никого не было. Именно это было невыносимо. После шестого урока он остался в кабинете один.

Слова «после шестого» теперь звенели в нём, как неисправная лампа. Он запер дверь, достал из ящика зелёную тетрадь, а из кармана — украденный лист. Лист оказался страницей из старой ученической работы. Почерк был детский, неровный, с ошибками. Вверху красной ручкой стояло: «Тема не раскрыта. Н/з». Ниже — подпись, его подпись, молодая, самоуверенная, слишком размашистая. Егор начал читать. «Добрый человек — это такой человек, который не уходит, когда его просят остаться. Я не знаю, как его зовут, потому что я такого человека не встречал. Может быть, он есть в книгах.

В книгах все сначала страдают, а потом кто-нибудь приходит и говорит: не бойся. А у нас если боишься, то все говорят: не выдумывай. Я не хочу писать про маму, потому что мама хорошая, когда спит. Когда она спит, она не плачет и не просит меня быть тихим.

Я не хочу писать про взрослых, потому что взрослые всегда спешат. Они говорят: потом. А потом бывает поздно. Если бы был добрый человек, я бы попросил его не ставить мне незачёт. Потому что я правда старался написать про доброго человека, но у меня не получилось его придумать». На этом страница обрывалась.

Нижняя часть была оторвана. Не аккуратно — рывком. Волокна бумаги торчали, как белые жилы. Егор долго сидел неподвижно. Он помнил теперь красную ручку. Помнил своё раздражение: тема не раскрыта. Помнил, как написал «н/з» почти машинально. Помнил, как подумал: нельзя поощрять демонстративную мрачность. Помнил даже фразу, сказанную Маргарите Павловне в учительской:

— У мальчика явная склонность к сочинительству. Сочинительству. Так взрослые называют детскую правду, когда не хотят ею заниматься. Он перевернул лист. На обороте ничего не было.

Тогда Егор открыл зелёную тетрадь. Последняя страница оставалась прежней: Не ставьте мне снова незачёт.

— Саша, — сказал он тихо.

Собственный голос испугал его. В пустом кабинете имя прозвучало не как имя, а как вызов.

— Я здесь. Ответа не было.

За окном темнело. Ноябрьский вечер приходил в школу рано и безжалостно. Сначала он съедал дальние углы класса, потом парты, потом лица писателей на стене. На портрете Чехов становился почти невидимым, оставались только пенсне и тёмная бородка. Толстой уходил в тень с видом усталого судьи. Егор включил настольную лампу.

Жёлтый круг света лёг на тетрадь.

— Я не помню всего, — сказал он.

— Но я попробую. Тишина.

— Я должен был тебя выслушать. И тогда на пустой второй странице зелёной тетради проступила первая буква.

Егор отпрянул, но не закрыл тетрадь. Чернила появлялись медленно, с усилием, как будто кто-то писал издалека и путь каждой буквы был слишком долгим. Вы обещали после шестого. Он закрыл глаза.

— Да. Следующая строка: Я ждал.

Егор почувствовал, как внутри него что-то сжалось до маленького, твёрдого комка. Он мог вынести обвинение. Мог бы вынести страшную подробность, угрозу, проклятие. Но это простое «я ждал» было выше его сил.

— Где? — спросил он.

Буквы проступали неровно. У раздевалки. Потом ещё: С портфелем. Потом: Без куртки. Егор резко встал. Стул упал назад, ударился о пол. Он вышел из кабинета так быстро, что даже не выключил лампу.

Коридор был почти пуст. Техничка тётя Валя мыла пол у лестницы, гоняя серой тряпкой мутную воду. Увидев Егора, она выпрямилась.