Михаил Кот – Класс, которого не было (страница 5)

Егор посмотрел на неё, но Тамара Ильинична уже делала вид, что ничего не сказала. Они поставили коробку на старый стол. Внутри лежали папки, перевязанные бечёвкой. На каждой — фамилии, годы, классы. Егор перебирал их медленно, боясь найти нужную и боясь не найти. Каменев. Киселёва. Климова. Князев. Кораблёв. Папка оказалась тонкой. Слишком тонкой для человеческой жизни.

Егор развязал бечёвку. Первым лежало заявление о приёме в школу. Детский медицинский лист. Копия свидетельства о рождении. Характеристика из начальной школы: «спокойный, малообщительный, в коллективе держится обособленно, к фантазированию склонен». Слово «фантазированию» было подчеркнуто красным карандашом.

— Кто подчеркнул? — спросил Егор.

— Не знаю.

— Вы.

— Не помню.

Он перелистнул дальше. Фотографии не было. В правом верхнем углу первого листа остались только четыре коричневых пятна от клея. Пустой прямоугольник смотрел на него страшнее любого лица.

— Где фотография?

— Откуда я знаю? За двадцать лет всё могло отклеиться.

— Отклеиться и сама ушла?

— Не начинайте.

Егор взял следующий лист. Справка. Дата: 16 ноября 2006 года. Формулировка была сухая, казённая, бесстыдно короткая. «Выбыл из состава обучающихся в связи со смертью». В связи со смертью. Как будто смерть была уважительной причиной для пропуска уроков. Подпись директора. Печать. Ниже — подпись молодой тогда Тамары Ильиничны, завуча по воспитательной работе. Егор долго смотрел на эту подпись.

— Вы оформляли?

— Я была завучем.

— Быстро оформили.

— Так положено было.

— У вас порядок всегда появляется, когда надо кого-то быстро убрать.

Она резко закрыла папку ладонью.

— Не надо делать вид, что совесть только у вас сегодня проснулась. Вы тоже здесь были. Не я одна. Эти слова ударили точнее, чем она рассчитывала.

Егор молчал. Да. Он был здесь. Молодой, умный, чистый, как ему казалось. Читал детям о сострадании. Говорил, что равнодушие страшнее жестокости. Ставил оценки. Ходил на педсоветы. Подписывал планы. И был здесь.

— Журнал, — сказал он.

— Какой ещё журнал?

— Пятый «Б». Литература. Ноябрь две тысячи шестого.

— Вы тогда не вели у них постоянно.

— Замещал Маргариту Павловну.

— И что?

— Хочу посмотреть.

Она не спорила. Только устало сняла с другой полки связку старых журналов. Журналы пахли пылью, чернилами и детским страхом. У каждого была синяя обложка, углы распухли от времени, страницы пожелтели. Егор провёл пальцем по корешкам: 5 «А», 5 «Б», 5 «Б». Он открыл нужный. Фамилии стояли ровными рядами. Против каждой — клетки, даты, оценки, пропуски. Маленькая бухгалтерия живых душ. Кораблёв Александр. Егор нашёл его не сразу, хотя фамилия была перед глазами. Вот она: между Князевой и Костровым. Аккуратные двойки по математике. Четвёрка по рисованию. Пропуски без уважительной причины. По литературе — пустые клетки до ноября.

Десятое ноября: «3». Двенадцатое ноября: «2». Четырнадцатое ноября: «н/з». Незачёт. Запись была сделана красной ручкой. Егор узнал свой почерк. Он всегда выводил букву «з» слишком резко, будто царапал бумагу. Мир сузился до одной клетки в старом журнале. Н/з. Три знака. Полсекунды движения руки. Учительская власть, которой он тогда даже не понимал. И за этой клеткой — мёртвый мальчик, зелёная тетрадь, пустое место от фотографии, дата, от которой до сих пор шла сырость.

— За что? — спросил он.

Тамара Ильинична молчала.

— За что я поставил ему незачёт?

— Откуда мне знать? Но она знала, что он не у неё спрашивает.

Егор перелистнул страницы журнала назад, потом вперёд. В графе «Содержание урока» за четырнадцатое ноября была записана тема: Сочинение-рассуждение «Добрый человек в моей жизни». Добрый человек. Егор закрыл глаза. И память, словно недовольная служанка, которой слишком долго приказывали молчать, вдруг открыла дверь.

Класс. Пятый «Б». Ноябрь. Мокрые варежки на батарее. Дети пишут, склонившись над тетрадями. У Саши Кораблёва ручка лежит неподвижно. Он смотрит в окно. Егор подходит к нему молодой, раздражённый, потому что урок показательный, после него надо бежать к директору, в школе комиссия, всё не вовремя.

— Почему не пишешь? Саша поднимает голову.

— Я не знаю доброго человека. В классе кто-то смеётся.

Егор, конечно, не даёт смеяться. Он стучит по парте, говорит: «Тихо». Он даже, кажется, наклоняется к Саше мягче, чем к другим.

— Не бывает так, чтобы не было ни одного.

— Бывает.

— Подумай.

— Я подумал.

— Напиши о маме. Саша молчит.

— О бабушке. Молчит.

— О соседе, учителе, враче, о ком угодно. Тема простая. И тогда Саша начинает писать. Пишет быстро. Слишком быстро для ребёнка, который только что говорил, что не знает, о чём писать.

Егор помнит, как в конце урока собрал тетради. Помнит, что Саша не отдал свою сразу. Прижал к груди.

— Кораблёв, тетрадь.

— Можно я вам потом отдам?

— Сейчас.

— Там не про доброго человека.

— Значит, незачёт.

Он сказал это легко. Почти шутя. Как говорят учителя, когда торопятся. Саша отдал тетрадь.

После урока мальчик стоял у двери.

— Егор Андреевич, можно я после шестого приду? Вы обещаете?

— Что?

— Выслушать.

— Приходи после шестого.

— Точно?

— Точно. И Егор ушёл. Потому что его позвали в кабинет директора. Потому что была комиссия. Потому что надо было говорить о духовно-нравственном воспитании. Потому что взрослые всегда находят дело важнее ребёнка, который стоит в коридоре и держит в руках зелёную тетрадь. Он не вернулся после шестого. Не вспомнил. До сегодняшнего дня.

— Егор Андреевич, — сказала Тамара Ильинична.

Он открыл глаза. Архив плыл перед ним в тусклом свете телефонного фонарика. Пыль кружилась в воздухе, как мелкие насекомые. На столе лежал журнал, открытый на клетке с его красным «н/з».

— Мне нужна та тетрадь, — сказал он.

— Какая?

— Сочинение.

— Вы с ума сошли? Какие сочинения через двадцать лет?