Михаил Кот – Класс, которого не было (страница 4)

— У вас были... ну... галлюцинации? — она поморщилась, будто слово было грязным.

Егор усмехнулся.

— А завхозу вы так говорите, когда он деньги на ремонт крыши видит?

— Егор Андреевич.

— Извините.

Она не улыбнулась.

— Я серьёзно. Если вам нужен день отдыха, мы найдём замену. Если нужна помощь...

— Дайте архив.

Тамара Ильинична моргнула.

— Что?

— Две тысячи шестой. Пятый «Б». Дело Саши Кораблёва. В кабинете сразу стало холоднее. Не физически, конечно. Батареи продолжали булькать, за окном кто-то грохнул дверью, коридор шумел. Но лицо директрисы изменилось так быстро, что Егор понял: он попал не в прошлое, а в запрет.

— Зачем? — спросила она.

— Хочу посмотреть.

— На каком основании?

— Потому что я его помню.

— Поздновато.

Слово сорвалось у неё само. Тамара Ильинична тут же сжала губы, будто хотела поймать его обратно, но было уже поздно.

— Значит, вы тоже помните, — сказал Егор.

— Я всех помню, кто через эту школу прошёл.

— Неправда.

— Что?

— Нет. Никто всех не помнит. Мы просто делаем вид.

Она подошла ближе.

— Послушайте. Сегодня у вас был срыв. Я пока называю это так, потому что другое слово хуже. Вы устали, Егор Андреевич.

Дети нервные, родители ещё хуже. Не надо поднимать школу на уши из-за старой истории.

— Какой истории?

Она замолчала.

— Тамара Ильинична, — сказал Егор, — какой истории?

Директриса посмотрела на дверь, словно боялась, что за ней стоит весь город.

— Мальчик умер, — сказала она.

— Да, беда. Но школа здесь ни при чём.

— А чья?

— Его семьи.

— Удобно.

— Осторожнее.

— Почему?

— Потому что не надо таскать мёртвых, когда самому плохо спится.

Егор хотел ответить, но не нашёл слов. Фраза была отвратительно правильной. Тамара Ильинична вообще умела говорить правильные вещи в такие минуты, когда правдой они уже не были.

— Архив, — повторил он.

— Документы просто так не дают.

— Тогда пойдёмте вместе.

Она долго смотрела на него. Потом сказала:

— После пятого урока.

— Сейчас.

— У меня совещание.

— У меня на парте лежит тетрадь мёртвого ученика.

Он сам удивился, что сказал это вслух. Тамара Ильинична побледнела. Не как человек, который поверил в призрака. Как человек, который всю жизнь боялся, что однажды кто-то произнесёт нужную фразу не в нужном месте.

— Где тетрадь? — спросила она.

— Какая?

— Не играйте со мной. Теперь уже она говорила тихо.

Егор понял: показывать нельзя. Если он покажет, тетрадь исчезнет в сейфе, в мусорном пакете, в огне, в чьём-то «так положено». В школе всё умело исчезать правильно: заявления, жалобы, медицинские справки, слёзы, синяки, детские страхи. Оставались только отчёты, журналы и протоколы педсоветов.

— Нет никакой тетради, — сказал он.

Директриса усмехнулась.

— Значит, всё-таки срыв.

— Значит, архив.

Они спустились в подвал через служебную лестницу. Этой лестницей ученикам пользоваться запрещалось, и потому она всегда казалась более настоящей, чем парадные пролёты: стены там были ободраны, перила липкие от старой краски, лампочка моргала, а на нижней площадке пахло сыростью, мышами и хлоркой. Где-то за стеной шумела вода в трубах. Школа снизу была похожа не на храм знаний, как любили говорить на линейках, а на больное тело с открытыми внутренностями. Архив помещался в бывшей кладовой.

На двери висела табличка «Посторонним вход воспрещён», написанная таким строгим шрифтом, будто за ней хранились государственные тайны. На самом деле там стояли ржавые металлические шкафы, связки списанных учебников, коробки с ёлочными игрушками, старые стенды, сломанный глобус и портреты писателей, которых сняли после ремонта и забыли повесить обратно.

Пушкин лежал лицом к стене. Гоголь был завёрнут в газету. Достоевский смотрел из-под слоя пыли с таким выражением, будто всё это давно предвидел.

— Свет опять не работает, — сказала Тамара Ильинична.

Она достала из кармана телефон и включила фонарик. Луч света прошёл по коробкам. На одной было написано: «Личные дела. 2005-2007». На другой: «Журналы. Начальная школа». На третьей: «Списать». Слово это показалось Егору главным словом школьной жизни. Списать крышу. Списать ребёнка. Списать вину. Списать на семью. На район. На время. На трудный возраст. На несчастный случай.

— Здесь, — сказала директриса.

Она опустилась на корточки и попыталась вытянуть тяжёлую коробку. Егор помог. Картон надорвался, из щели посыпалась сухая серая пыль.

— Осторожно, — сказала она.

— С бумагами?

— С тем, что в них лежит. Эта фраза была неожиданно живой.