Михаил Кот – Класс, которого не было (страница 3)

В этот миг Глеб Ларионов, длинный мальчишка с вечным выражением человека, которому всё происходящее кажется материалом для смешного видео, тихо поднял телефон.

— Убери, — сказал Егор.

Глеб вздрогнул.

— Я просто...

— Убери.

Голос вышел не громкий, но такой, что Глеб послушался сразу. Ника Ланцова стояла у первой парты, не собирая вещи. Её аккуратная тетрадь лежала открытая, ручка была положена строго по диагонали, как маленькое школьное копьё. Девочка смотрела на зелёную тетрадь в руках учителя.

— Можно? — спросила она.

— Что?

— Посмотреть.

Егор хотел сказать: «Нет». Даже уже почувствовал это короткое, взрослое, спасительное слово на языке. Но понял, что если скажет «нет», то навсегда останется один на один с тем, чего сам не понимает.

Он положил тетрадь на первую парту. Ника наклонилась. Не взяла в руки — только посмотрела. За её плечом тут же выросли ещё две головы. Потом третья. Остальные стояли дальше, будто боялись приблизиться, но и уйти не могли.

— Это не наша, — сказала Ника.

— Я знаю.

— Она старая.

— Вижу.

— А мальчика не было.

Егор поднял на неё глаза.

— Какого мальчика? Вопрос прозвучал глупо.

Ника даже не стала делать вид, что не заметила этого.

— Того, с кем вы разговаривали.

Класс зашевелился. Кто-то тихо засмеялся и тут же замолчал.

— Вы его не видели? — спросил Егор.

Ника не ответила сразу. В этом была её жестокая детская честность: она не хотела лгать, но и жалеть его не собиралась.

— Мы видели, что вы смотрите на последнюю парту, — сказала она.

— И говорите. А там никого не было.

— Тетрадь там была?

— Нет.

— А потом?

Ника сглотнула.

— Потом была. Это сказанное «потом была» оказалось страшнее любых криков. В нём не было ни фантазии, ни школьной игры, ни желания напугать. Просто факт. Сначала не было. Потом была.

Егор закрыл тетрадь.

— Все на перемену, — сказал он.

Никто не двинулся.

— Сейчас.

Дети медленно начали собираться. Стулья скрипели особенно громко. Рюкзаки застёгивались, пеналы падали, телефоны исчезали в карманах. Всё это были обычные школьные звуки, но после случившегося они казались неприличными, как разговоры о погоде у постели умирающего. У двери Ника Ланцова остановилась.

— Егор Андреевич.

— Что?

— Вы его правда знали?

Он посмотрел на последнюю парту. Стул стоял ровно. На столешнице виднелась старая царапина: кто-то когда-то вырезал ножом букву «С», но не закончил. Может быть, это было давно. Может быть, только что.

— Похоже, да, — сказал Егор.

— Кажется?

— Иди, Ника.

Она вышла последней. Егор закрыл дверь на ключ. И только тогда сел. Не за учительский стол — на ближайший ученический стул, как садятся люди, которым внезапно стало некуда девать собственное тело. Зелёная тетрадь лежала перед ним. Он не хотел её открывать. Он хотел, чтобы сейчас постучали, вошла Тамара Ильинична, сказала что-нибудь неприятное про дисциплину, про жалобу родителей, про план воспитательной работы, и всё это снова стало бы обычной школьной бедой, с которой можно спорить, сердиться, писать объяснительную. Но никто не стучал. Тетрадь лежала тихо. Егор открыл её снова.

На первой странице: Кораблёв Александр. 5 «Б». На второй — пусто. На третьей — пусто. Бумага была пожелтевшая, с серыми точками, словно её много лет держали в сыром месте. Между страницами прилипла тонкая пыль. Не театральная, не мистическая, а самая простая пыль старого шкафа, которую ничем не подделать. Он перелистал до последней страницы. Не ставьте мне снова незачёт. Слово «снова» было самым страшным. Потому что оно требовало памяти. Егор не помнил. Вернее, помнил не то. Помнил коричневый пиджак, который тогда считал почти элегантным. Помнил свою первую учительскую тетрадь в твёрдой обложке.

Помнил, как ходил по коридору быстро, с молодым высокомерием человека, уверенного, что он пришёл спасать мир, а мир только и ждал его диплома. Помнил запах мокрых пальто в раздевалке. Помнил ученика с фамилией Кораблёв. Худого. Тихого. С заиканием. Но не помнил незачёта. А должен был. В дверь постучали. Егор вздрогнул так резко, что тетрадь сдвинулась по парте.

— Егор Андреевич, откройте, — сказала Тамара Ильинична.

Он спрятал тетрадь в ящик учительского стола и только потом повернул ключ. Директриса вошла без приглашения. Она всегда входила так, будто любое помещение школы было продолжением её собственного тела. Маленькая, сухая, с причёской, не меняющейся с тех времён, когда в коридорах ещё висели стенды с выцветшими пионерами,

Тамара Ильинична умела занимать собой больше места, чем ей полагалось по росту. За ней заглянула Лида-математичка, но директриса бросила на неё взгляд, и та исчезла.

— Что у вас тут было? — спросила Тамара Ильинична.

— Урок, — сказал Егор.

— Не начинайте этот тон.

— Каким?

— Вот таким. Тихим. Я его двадцать лет слышу: чем тише человек говорит, тем громче потом разгребать.

Егор вдруг устал.

— Что вам сказали?

— Мне сказали, что вы разговаривали с пустой партой.

— Кто сказал?

— Дети.

— Все?

— Достаточно, чтобы я пришла.

Она прошла по классу, остановилась у последней парты и посмотрела на стул. Потом на столешницу. Потом на Егора.

— Вы плохо себя чувствуете?

— Нет.

— Давление?

— Нет.