Михаил Коротков – Парижский мир. Книга третья: падение гегемона. Часть II: Время разочарований (страница 10)

Многие из считавшихся без вести пропавшими, и легко раненые, через несколько дней присоединились к армии, и потому действительные русские потери в день 24-го октября (5-го ноября) простирались, скорее всего, в пределах до 10-ти тысяч человек.

По официальным сведениям (из донесений генерала Канробера и лорда Раглана), у французов было убито и ранено 1726 человек; в числе которых погибли: генерал де Лурмель, полковники Кама и Гардерен де Буасс, в числе раненых оказался сам Канробер.

Урон Англичан простирался до 2612 человек (убитых 462, раненых 1952, без вести пропавших 198), в числе которых 147 офицеров (убитых 43, раненых 103, без вести пропавший один). Убиты генералы: Каткарт и Странгвейс; ранены генералы: Броун, Торренс, Адамс, Гольди, Кодрингтон, Буллер и Бентинк.

Существуют и другие оценки потерь, однако не подлежит сомнению то, что урон войск князя Меньшикова в день 24-го октября (5-го ноября), был гораздо большим, нежели неприятельский.

Русские войска, стесненные на небольшом пространстве, наступали против неприятеля, действовавшего лучшим оружием, и понесли огромные потери. Союзники встретили русские полки подготовленным огнем батарей, расположенных на выгоднейших позициях, между тем, как русская многочисленная артиллерия, не имея возможности взобраться на крутые подъемы Килен-балки, недостаточно содействовала пехоте, а при отступлении, была обязана своим спасением лишь случайному стечению обстоятельств (нахождению отдельных рот Углицкого, Бутырского и Владимирского полков на Саперной дороге). Однако, несмотря на все перечисленные невыгоды русские войска сражались храбро и едва было не загладили ошибки своих начальников, которые, в итоге, и стали причиной, постигшей русских неудачи. Разберем ошибки русских полководцев более подробно:

Князь Меншиков не воспользовался превосходством своих сил и, предприняв решительное наступление, оставил в бездействии более трети своих войск (Тобольский и Волынский полки; 8 резервных батальонов 13-й пехотной дивизии, всю кавалерию, всех моряков);

Отряд князя Горчакова имел задачу только демонстрации, как и отряд на Мекензиевой горе; неприятель (французы), быстро осознав это, смог направить отсюда большую часть своих сил на поддержку англичан;

Диспозиция на наступление, отданная главнокомандующим Меньшиковым, была весьма туманна и изобиловала неопределенностями:

–например, предписание генералу Соймонову «наступать от Килен-балки». Должен ли он был двинуться не переходя, или перейдя балку?

–в диспозиции князя Меншикова было сказано, что отряды Соймонова и Павлова должны соединиться, и действовать под общим начальством генерала Данненберга. Но при этом, был упущен из виду расчет времени и свойства поля сражения (отряд Павлова, чтобы появиться одновременно с отрядом Соймонова на плато Килен-балки, должен был выступить гораздо раньше). Кроме того, если бы удалось обоим отрядам одновременно взойти на высоты, где расположен был правый фланг неприятельской армии, то они все равно бы не имели достаточного места, чтобы развернуть все свои силы.

–отряду Павлова была придана несоразмерная ни с числом пехоты, ни с местностью артиллерия (96 орудий на 16 тысяч человек), из числа которой, с чрезвычайным трудом, удалось поднять на плато только 64 орудия.

Диспозиция, составленная в главной квартире Меньшикова, была, в итоге, изменена генералом Данненбергом, но слишком поздно. Было бы лучше, зная о невозможности развернуть значительные силы на Килен-балочном плато, сделать с самого начала так, чтобы отряд Соймонова двинулся вперед, не переходя Килен-балку, а отряд Павлова прибыл к устроенной заблаговременно переправе через Черную речку двумя часами раньше выхода отряда Соймонова из Севастополя.

Одной из главных причин проигранного русскими сражения было, конечно, бездействие Чоргунского отряда. Князь Горчаков оправдывал свое бездействие, ссылкой на невозможность подняться на виду у неприятеля на крутые, почти отвесные кручи Сапун-горы. Действительно, эти подъемы были весьма круты, но, на большом протяжении позиций союзников, они не могли быть везде сильно укреплены. По крайней мере, нельзя сомневаться в том, что если бы Чоргунский отряд, не ограничиваясь перестрелкой, повел атаку на Сапун-гору, то Боске оставил бы здесь большую часть своих сил, и не смог бы решительно поддержать англичан (как он это сделал), которые, в таком случае, потерпели бы поражение.

Главнокомандующий Меньшиков, находившийся на Килен-балочном плато во время происходившего там жаркого боя, мог и должен был вызвать к содействию отряд князя Горчакова. Он был свидетелем подвигов и самоотвержения русских войск – еще никогда в эту войну они не сражались так храбро, как здесь, в глазах сыновей своего монарха, разделявших с ними опасности и славу. Англичане были совершенно расстроены. Оставалось направить Чоргунский отряд против корпуса Боске, который, будучи атакован, не имел бы возможности совершить фланговое движение и не удержался бы на занятой им позиции.

«Но и под Инкерманом, подобно тому, как при Алме, главнокомандующий, подвергаясь случайностям боя наравне с своими солдатами, не исполнил своих высоких обязанностей полководца, а предоставил начальникам их распоряжаться каждому по собственному усмотренью. От этого недоставало главного условия для успеха – согласия в действиях, и победа ускользнула из рук нерешительного военачальника»42.

Несмотря на проигрыш русскими сражения при Инкермане, следствием его было то, что планируемый союзниками штурм 4-го бастиона был отложен.

Неудачное наступление армии заставило князя Меншикова усомниться в успехе обороны Севастополя, что было выражено им в письме к Государю, посланному вместе с донесением о последствиях сражения при Инкермане.

Император Николай написал ему в ответ:

«Не унывай, любезный Меншиков, начальствуя севастопольскими героями, имея в своем распоряжении 80 тыс. отличного войска, вновь доказавшего, что нет ему невозможного, лишь бы вели его как следует и куда должно; с такими молодцами было бы стыдно и думать об конечной неудаче. Скажи вновь всем, что я ими доволен и благодарю за прямо-русский дух, который, надеюсь, никогда в них не изменится. Ежели удачи досель не было, как мы смели ожидать, то, Бог милостив, она быть еще может…

Бросить же Севастополь, покуда есть еще 80 тыс. в нем и под ним стоящих, еще живых, было бы постыдно и помышлять; значило бы забыть долг, забыть стыд и не быть русскими, потому этого и быть не может, и я не допускаю сего даже и в мыслях. Пасть с честью, но не сдавать и не бросать»43.

На третий день после получения донесения о сражении при Инкермане, государь писал князю М. Д. Горчакову:

«Крайне жаль, что намерение князя Меншикова не имело удачи, стоив столько драгоценной крови; потеря храброго Соймонова весьма чувствительна, но еще более сожалеть должно, что эта неудача, нисколько не уронившая дух войск, отразилась на князе Меншикове таким упадком духа, что наводит на опасения самых худших последствий. Он не скрывает, что не видит более надежды с успехом атаковать союзников и предвидит даже скорое падение Севастополя. Признаюсь, такое направление мыслей меня ужасает за последствия. Неужели должны мы лишиться Севастополя после такой крепкой защиты, после стольких горьких потерь храбрейших героев, и с падением Севастополя дожить до всех тех последствий, которые легко предвидеть можно от подобного события? Страшно и подумать. Но держась постоянно правила предвидеть худшее, чтоб им не быть неожиданно застигнутым, не скрываю от тебя, что надежды на лучший исход, разве по особой милости Божией, не предвижу. Готовясь к тому, прошу тебя мне сообщить мысли твои, что, в таком случае, считаешь за лучшее предпринять, чтоб, по крайней мере, остановить дальнейшие еще худшие последствия. С потерей Севастополя навряд ли Меншиков отстоит и Крым, в особенности ежели новый десант, как говорят, будет высажен у Евпатории, дабы угрожать Перекопу, и тем совершенно отрезать наше сообщение. Ужасно и подумать!»44.

«Печальное известие об этой неудаче, привезённое в Гатчину 31 октября, произвело на двор самое тяжёлое впечатление»45, – сообщает Д. А. Милютин в своих записках. Именно после Инкермана многие в России осознали всю серьёзность положения в Крыму. «Мы думали, что Луи Бонапарт не может 20 тысяч войск выслать из Франции, а он выслал сто, приготовляет ещё сто, а слух пошёл уже о полумиллионе, – писал М. П. Погодин46 , – Мы не воображали, чтобы в Крыму могло когда-нибудь попасть иностранное войско, которое всегда, де, можно закидать шапками… Кто мог прежде поверить, чтоб легче было подвозить в Крым запасы из Лондона, чем нам из-под бока, или чтоб можно было строить в Париже казармы для Балаклавского лагеря?»47.

Положение союзников также не было радужным. 14 ноября жестокий шторм у берегов Крыма привёл к потере ими более 53 кораблей (из них 25 транспортов). Вдобавок под Евпаторией потерпели крушение два линейных корабля (французский 100-пушечный «Генрих IV» и турецкий 90-пушечный «Пеики-Мессерет») и 3 паровых корвета союзников48. В частности, были утеряны посланные десантному корпусу союзников запасы зимней одежды и медикаментов, что в условиях надвигающейся зимы, поставило союзников в тяжёлое положение. «Балаклавская буря 14 ноября по тем тяжким потерям, какие она причинила флоту союзников и транспортам с припасами (более 30 судов возле Балаклавской бухты, до 60 в целом на Чёрном море), приравнивалась ими к проигранной морской битве»49.