Михаил Кильдяшов – Флоренский. Нельзя жить без Бога! (страница 51)
На погребении только семья и самые близкие посадские друзья: Флоренский, Олсуфьевы, Дурылин… В Петрограде была бы суета, пустые надгробные речи — всё, чего не переносил Розанов. А здесь так благолепно, так по-настоящему, так близко к небу.
Василий Васильевич предощущал этот покой, хотел сбежать от столичной круговерти, в зрелости мечтал жить в Посаде. «Отличный был бы симбиоз двух благочестивых семей», — писал он Флоренскому. «Мне думается, что если бы В. В. пожил в тишине и среди людей, его любящих, вне поганой петербургской физической и нравственной атмосферы, он мог бы значительно помолодеть», — отвечал отец Павел.
Когда же осенью 1917 года в Петрограде всерьёз возник страх захвата города немцами в результате войны, Розановы стали готовится к переезду. Флоренский хлопотал о съёмном жилище под сенью Преподобного. Для дочерей Василия Васильевича, что часто бывали в Лавре и жили в доме отца Павла, подмосковный город давно был родным. Так, расставшись со столичной квартирой, взяв небогатое имущество, а главное — книги и архив, Розановы поселились в доме священника и преподавателя Духовной академии Андрея Беляева.
В Посаде Розанов не избежал того, чего боялся в Петрограде: голода, холода, нищеты. Но здесь он обрёл веру и такой желанный душевный покой. Только последние полтора года жизни — и всё же Сергиев Посад стал городом Розанова, как и городом Флоренского или Пришвина.
Василий Васильевич ускользнул от бесов, которые не давали покоя ему с юности. Но они не унимались: «Отомстим Розанову, отомстим!» Каким было искушением для близких увидеть во время похорон искажённую надпись на могильном кресте. Флоренский предложил слова из Апокалипсиса: «Праведны и истинны все пути Твои, Господи», а в изготовленную надпись закралась ошибка: «Праведны и немилостивы все пути Твои, Господи».
Бесы не унимались и после. В 1920-е годы в разорённом скиту организовали интернат для слепых, и якобы оттого, что они постоянно спотыкались о две надгробные плиты — Розанова и Леонтьева, плиты разбили. Благо, что сегодня в возрождаемом скиту надгробья восстановлены. Вновь под сенью деревьев, в молитвенной тишине, с именами и датами жизни на могильных плитах, философы наконец упокоились.
«Мой архив — Ваш архив», — уверял Розанов по поводу присылаемых Флоренским писем и рукописей. Действительно, два архива соединились, и вышло так, что отец Павел стал главным хранителем, главным знатоком розановского наследия после его смерти. Семья Василия Васильевича всё вверила отцу Павлу.
Проект своего собрания сочинений Розанов расписал на 50 томов. И это не было преувеличением: он оставил, по современным подсчётам, полторы тысячи авторских листов. Розанов — критик, публицист, биограф, мемуарист, историк древних культов, мыслитель. Только переписка с друзьями, которую он планировал издать как единую серию «Литературные изгнанники», требует не одного десятка томов. Всё это Флоренскому предстояло систематизировать, отредактировать, а затем нужно было найти достойного издателя.
Он увидел собственные письма к Розанову, вспомнил его письма, что тоже сохранил в своём архиве. Кем Вы были в этой переписке, Василий Васильевич? Другом? Недругом? Богоборцем? Богоискателем? Кающимся блудным сыном? Капризным ребёнком? Или ворчливым стариком, что старше своего адресата на двадцать пять лет?
Розанов здесь антихристианин, видевший в Новом Завете цепи для человечества, ставивший порой Осириса выше Христа, написавший, нарассуждавший не на одну анафему. И одновременно Розанов — вечный неофит, испытывающий небесный восторг после каждого Причастия. «Веря в Промысел, который ведёт Вас к лучшему, я положительно, своим слабым сознанием, не могу допустить мысли, чтобы Вы умерли так, не успокоившись и не найдя того, что даст Вам уйти отсюда спокойно. Это была бы какая-то бессмыслица», — предвидел отец Павел духовный путь друга.
Розанов — семьянин и антисемьянин. Гонитель евреев и певец еврейства. Поборник русской культуры и печальник о том, что у России не было и нет своего Платона. Во всём противоречия, но именно через них — полнота. Розанова нужно было либо принимать всего, целиком, либо отвергать, но тоже без остатка.
Как ужасны его половые опыты. Он будто спорит с самим Апостолом, исступленно твердит: «Всё мне можно! Всё мне полезно!» Да, это не буквальное, физиологическое вожделение матроса, готового ко всему в долгом плавании, это не «120 дней Содома». Тут всё затуманено языческим жречеством, но в итоге Розанов сам не понимает, что разумеет под «содомией», какую ещё грань жаждет переступить, чтобы заглянуть в жерло вулкана. «Смотрите, Василий Васильевич, как бы Вам не было в аду такого наказания: посадят Вас в комнату, где со всех сторон будут торчать фаллы, где только и будет действительности, что под углом зрения пола. И восплачете Вы ко Христу, которого оскорбляете. Замучаетесь, стошнит Вас. Будете простирать руки, чтобы идти на какие угодно муки, лишь бы не видеть всего под углом зрения пола», — вразумлял Флоренский. Но не всегда слова его были действенны, и вразумляться приходилось через болезни жены, через трагедии дочерей.
И при этом как прекрасны письма Розанова и Флоренского о нумизматике. Оба они не просто страстные собиратели. Они поэты древних монет. Их нумизматика — искусство осязания, в котором дрожь от прикосновения к чеканному рельефу, ощущение живого тела, неповторимой пластики. Отсюда такая значимость оригинала, такое отвращение к подделке. В звоне древней монеты — голос веков, быть может, она хранит тепло руки самого Платона.
В переписке разлита поэма о костромской земле. Всё русское, славянофильское, корневое, нутряное у обоих — отсюда. Легко представить, как, сойдясь где-нибудь за чаем, они затягивают костромскую песню, или перебрасываются частушками, или начинают в разговоре окать на костромской манер.
Переписка Розанова и Флоренского — самостоятельное литературное произведение, «умственное угощение» для нынешнего читателя, особенно в тех фрагментах, где речь идёт о новых книгах, об историософии, о преодолении смерти. Из писем вырастали статьи, фельетоны и целые книги. Переписка прижилась в «Уединённом» и «Апокалипсисе нашего времени», в «У водоразделов мысли» и «Философии культа». Эта переписка, по Флоренскому, «единственный искренний вид писаний», лучшая форма самопознания, глубже дневника и концентрированнее записной книжки. Это не «опавшие», а вечнозелёные листья, полные жизненных соков, пусть эти соки и разного свойства — и губительные, и врачующие.
С. Н. Булгаков предлагал опубликовать сочинения Розанова в «Пути», но против этого решительно выступил Е. Н. Трубецкой, не принимавший Розанова ни как философа, ни как публициста. Розановская семья заключила договор с издательством З. И. Гржебина, который активно издавал авторов, чей путь начался в Серебряном веке: Брюсова, Сологуба, Ходасевича. Гржебин в апреле 1919 года подписал договор с Флоренским на редактирование розановских сочинений и рукописей. Предстояло из разрозненных статей, заметок, фрагментов, составить книги с композиционной цельностью в духе Розанова, которая всегда продумывалась им лишь в процессе подготовки книги к печати. Флоренский добросовестно выполнил свою работу, но к её завершению Гржебин уехал за границу, и издание так и не состоялось.
На двенадцатитомное собрание сочинений Розанова нацелился Г. А. Леман, который всячески поддерживал писателя после его переезда в Сергиев Посад. Однако после справедливого суждения Флоренского о том, что целиком Розанова можно издать «не в двенадцати, а в ста двадцати томах», Леман отошёл от глобальных замыслов. Теперь издатель Бердяева, Франка, Лосского надеялся выпустить в свет продолжение «Опавших листьев» и переписку Розанова с Флоренским, Леонтьевым и Перцовым. Но эта затея для Лемана оказалась роковой: за то, что он «пропагандировал в антисоветских целях антисемитско-церковного писателя Розанова, читал о нём доклады, пытался организовать кружок», издатель был отправлен на три года в ссылку в Зырянский край.
В 1926 году издательство «Поморье», где у Флоренского вышли «Мнимости в геометрии», подготовило восьмой том из пятидесятитомного проекта Розанова — книгу статей «Во дворе язычников». Отец Павел написал к ней предисловие, где подчеркнул, что «Розанов представлял себе древнюю религию как полное цветение пола и построил свой двор язычников — теплицу всяческих побегов от древа жизни… истолковывал язычество как религию насквозь имманентную, т. е. не раздваивающуюся в противоречии, как это, на его взгляд, имеет место в отношении иудаизма и христианства». Но и в этот раз ничего не вышло.
В 1929 году парижский издатель, эмигрировавший во Францию в 1919 году, М. Л. Цитрон выкупил у Гржебина права на переиздание книг и издание рукописей Розанова и пытался привлечь к редактуре Флоренского, прислав ему из-за границы письмо с предложением. Ответ отца Павла ценен и показателен в плане его отношения к советской власти:
«…Лично я полагаю, что по миновании известных острых моментов культурной борьбы цензуре будут даны властью директивы более свободного пропуска в печать сочинений, которые хотя идеологически чужды задачам момента, но представляют общекультурный интерес. Прав я относительно будущего или ошибаюсь, однако сочинения В. В. Розанова сейчас не могут быть напечатаны в пределах СССР, и Вы не можете сказать, что это простая случайность или недоразумение.