Михаил Кильдяшов – Флоренский. Нельзя жить без Бога! (страница 53)
Когда Лосев однажды задал Флоренскому прямой вопрос об отношении к «живоцерковникам», отец Павел тут же оборвал: «Да вот только не хватает, чтобы мы с вами устанавливали тут всякие точки зрения». Вопрос об обновленцах был для него вне дискуссий, потому что те потеряли Страх Божий, о чём пророчески накануне своего ухода говорил владыка Антоний (Флоренсов). Теперь его духовный сын как никогда остро ощутил прозорливость старца. Страх Божий — это «постоянное ощущение всем своим существом, что пред нами такой слой бытия, к которому не применимы наши обычные меры». Утративший Страх Божий подобен распоясавшемуся гостю, что начал устанавливать свои порядки в дому хозяина.
Беседы, лекции, переписка, работы о таинствах и обрядах, о церковном искусстве, среди которых «Философия культа», «Иконостас», «У водоразделов мысли», ставят отца Павла в один ряд с самыми непримиримыми и самоотверженными противниками обновленчества: патриархом Тихоном, архиепископом Иларионом (Троицким), митрополитом Мануилом (Лемешевским). В один ряд с теми, кто выправил наметившийся лукавый путь церковной истории, кто сохранил нашу церковь угодной Богу, преемственной апостольской Церкви.
Но на этом внутренние церковные расколы советской эпохи не закончились. В 1925 году, после смерти патриарха Тихона и ареста патриаршего местоблюстителя митрополита Петра (Полянского), заместителем местоблюстителя стал митрополит Сергий (Старгородский). Его «Декларация» 1927 года об отношении Русской Православной церкви к советской власти стала причиной размежевания приходов на «поминающие» и «непоминающие» Заместителя, разделения паствы на «сергианцев» и «антисергианцев».
«Теперь наша Православная Церковь в Союзе имеет не только каноническое, но и по гражданским законам вполне легальное центральное управление: епархиальное, уездное и т. д. Едва ли нужно объяснять значение и все последствия перемены, совершающейся таким образом в положении нашей Православной Церкви, её духовенства, всех церковных деятелей и учреждений… Вознесем же наши благодарственные молитвы ко Господу, такое благоволившему о Святой нашей Церкви. Выразим всенародно нашу благодарность и Советскому правительству за такое внимание к духовным нуждам православного населения, а вместе с тем заверим Правительство, что мы не употребим во зло оказанного нам доверия…. Нам нужно не на словах, а на деле показать, что верными гражданами Советского Союза, лояльными к Советской власти, могут быть не только равнодушные к православию люди, не только изменники ему, но и самые ревностные приверженцы его, для которых оно дорого, как истина и жизнь, со всеми его догматами и преданиями, со всем его каноническим и богослужебным укладом. Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой — наши радости и успехи, а неудачи — наши неудачи. Всякий удар, направленный в Союз, будь то война, бойкот, какое-нибудь общественное бедствие или просто убийство из-за угла, сознается нами как удар, направленный в нас. Оставаясь православными, мы помним свой долг быть гражданами Союза „не только из страха, но и по совести“, как учил нас апостол».
Церковные историки давно спорят о роли «Декларации», подобно тому как светские — о пакте Молотова — Риббентропа. Одни видят в ней благо и стратегическую правоту митрополита Сергия; иные — слабину и угодничество. Но помыслы митрополита Сергия очевидны: да, путём уступок, но он сохранил при новом вожде церковь как социальный институт, сохранил без посягательств на таинства и догматику. Если бы не «Декларация», властью были бы поддержаны обновленцы, которые в 1927 году ещё сохраняли силу, полностью главенствуя в отдельных регионах страны. Кроме того, нить диалога между церковью и советским правительством окажется спасительной и послужит духовному сплочению народа в годы Великой Отечественной войны.
К 1927 году Флоренский уже почти не служил, хотя до конца жизни и не помышлял отрекаться от сана и даже на светских мероприятиях появлялся в рясе, а когда это стало невозможным, надевал под мирскую одежду наперсный крест. Выбор между «поминающими» и «непоминающими» для него, неслужащего, был только личным, а не пастырским. И тем не менее к его слову прислушивались, и он свою позицию определил достаточно четко: «В современной Церкви так много совершается нарушений древних канонических правил, что „Декларация“ митрополита Сергия является, может быть, и не таким уж большим отступлением». Для Флоренского было принципиально, что сергианский раскол, в отличие от обновленческого, оказался не каноническим, а сугубо политическим, а, как известно, «Церковь — не партия».
Среди противников «Декларации» было много друзей отца Павла. Священник Феодор Андреев — тот самый ученик Флоренского по МДА, который выступал оппонентом на защите его магистерской диссертации, яркий проповедник, философ, — стал одним из самых активных «антисергианцев» в Ленинграде, «иосифлянином» — сторонником «непоминающего» петроградского митрополита Иосифа (Петровых). Но благоговение отца Феодора перед Флоренским оставалось неизменным. Вся семья Андреева была рада принимать отца Павла в своём доме, когда тот приезжал по делам в Ленинград. Андреев продолжал видеть во Флоренском своего наставника, писал ему пронзительные письма, обращался за житейскими и научными советами.
К числу «иосифлян» относил себя и Михаил Александрович Новосёлов. Для него они оказались единомысленной средой, в том числе и потому, что ещё до революции Новосёлов как последователь Хомякова отрицал властный авторитет в Православной церкви. «Авва» считал, что она не должна уподобляться католикам и ей не нужна никакая иная власть: митрополиты, Соборы, Синод, кроме власти Божией. Флоренский ему на это возражал, что полное отрицание авторитета в Православной церкви, отсутствие иерархии приведут к исчезновению того самого Страха Божия, к тому, что в итоге и явили собой обновленцы. Но «Декларация» не посеяла розни между Флоренским и Новосёловым. И здесь дружба сохранилась.
Сохранилась она и с епископом Феодором (Поздеевским), который был во главе так называемой «даниловской оппозиции». В Даниловом монастыре, настоятелем которого епископа Феодора назначили после изгнания февралистами из Академии, часть монашествующих тоже не поминала митрополита Сергия. Но эта оппозиция не была так сильна, как «иосифлянская».
С почтением и благоговением относился Флоренский к отцу Алексею Мечёву — знаменитому московскому пастырю, подвижнику, оказавшемуся в числе немногих из советского времени, кто был канонизирован не как мученик, а как праведник. Флоренский одним из первых отреагировал статьей на его кончину в 1923 году, высоко оценил его труд и его общину при церкви Николая Чудотворца в Клённиках на Маросейке, создавшую и школу для бедных, и дом призрения, и сестричество. Суждение о том, что «христианство есть прежде всего жизнь, а мы превратили его только в одно учение», как и многие другие суждения отца Алексея, были очень близки Флоренскому. «Антисергианская» настроенность мечёвской общины на фоне её многочисленных добрых дел в исторической памяти отошла на второй план.
В целом «антисергианцы» не сложились в по-настоящему монолитную церковную силу. Находясь под постоянным надзором органов светской власти, невозможно было наладить прочных связей по всей стране, созвать многолюдный Собор. Даже уйти в какое-то организованное подполье не получалось.
Размышляя об обособленности «иосифлян» и прочих, Флоренский проводил параллель со старообрядцами, для которых сопротивление, неповиновение, постоянная нацеленность на оборону оказались со временем важнее самих обороняемых ценностей, «импульсом жизни постепенно стало гонение», так что после его ослабления новому поколению уже была невнятна суть этих ценностей. К чему-то подобному могли бы прийти церковные оппозиционеры ХХ века.
Русской Православной церкви и без того хватало размежеваний. Уже обособлялась в отдельную церковную структуру эмиграция. Но в митрополии Бог не попустил глубокого церковного раскола, и со временем рана затянулась. Сегодня в едином Соборе русских святых и противники митрополита Сергия: Феодор Андреев, Михаил Новосёлов, Алексей Мечёв, и его сторонники: Иларион (Троицкий), Серафим (Чичагов), Лука (Войно-Ясенецкий).
Были свои нестроения и в церковно-педагогической среде. Хотя после 1918 года Флоренский обрёл второе преподавательское дыхание. Он оказался востребован не только как церковный, но и как светский педагог. В различных учебных заведения, на курсах и лекториях был теперь задействован весь спектр его знаний: философия, математика, физика, искусствоведение. В годы становления советской власти царила свобода от строгих образовательных программ и административных отчётов. Аудитория стала более разнообразна, среди по-настоящему заинтересованных слушателей появилось много тех, кто получал высшее образование в первом поколении.
Для лишившегося прихода отца Павла ученики оказались одновременно и паствой. В преподавании можно было идти не от учёной схоластики, а от самой жизни. Впервые представлялось возможным то, о чём Флоренский писал, участвуя в работе подотдела о духовном образовании классической комиссии Поместного собора. Тогда в «Тезисах о классическом образовании» отец Павел выделил два типа мировоззрения: научное (система функций, категории, схемы, расчленение цельного знания) и органическое (естественное, всечеловеческое понимание мира, преодоление «водоразделов мысли»).