Михаил Кильдяшов – Флоренский. Нельзя жить без Бога! (страница 52)
Будучи принципиально лояльным, я поэтому не считаю возможным для себя идти в обход общим директивам власти (отнюдь не затрагивающим совести) и стараться во что бы то ни стало напечатать книги В. В. Розанова хотя бы за границей, раз не позволяют это внутри страны. Дело даже не в юридической ответственности, а в сознании незаконности подобных действий, если не по букве, то, во всяком случае, по смыслу действующих у нас правил.
От своего согласия в редакторстве я не отказываюсь принципиально, но сочту себя вправе на деле содействовать Вашему изданию лишь с того момента, когда увижу, что таковое издание не стоит в противоречии с общим курсом советской политики.
В заключение позвольте выразить Вам свое сожаление, что не могу удовлетворить Вас. Поверьте, мне, затратившему в первые годы Революции много ночей отдыха на эту работу, не довести ее до благополучного конца более прискорбно, нежели Вам».
Флоренскому и его семье, несмотря на все тяготы, удалось сохранить розановский архив. В 1950-е годы Анна Михайловна передала его дочери — Татьяне Васильевне Розановой, у которой затем его купил Центральный государственный архив литературы и искусства.
Отец Павел оказался пророчески прав, что в 1920-е годы Розанов не будет издан, и не из-за отсутствия цензурных и финансовых возможностей, а из-за того, что не наступило время Розанова. Время его придёт через семьдесят лет: накануне нового русского Апокалипсиса, когда станет ясно, что идеи и прозрения этого «литературного изгнанника» оказались не только отражением начала ХХ века, но и предвиденьем его завершения.
Мы откроем тогда Розанова в том числе и таким, каким он стал в зрелости под влиянием Флоренского. Замершего в нерешительности на церковном пороге Василия Васильевича иерей Павел, «утешитель и украситель» его души, взял за руку и завёл внутрь храма. Он не позволил своему другу стать новым маркизом де Садом или Фрейдом, сохранил его как русского мыслителя, для которого отрада — умереть под иконами. «Если бы не о. Павел Флоренский, я бы весь погиб в половых извержениях. Он был истинный, великий, православный священник», — осознавал перед смертью Розанов.
Но и отец Павел придёт к нам в том числе в розановском контексте. Розанов — первый и, может быть, самый глубокий флоренсковед, не только увидевший и подтвердивший то, что видели прочие современники («В Вас всё привлекательно: быт, жизнь, мысли»; «в Вас есть талант всё делать великолепно, что Вы делаете. До сих пор: ничего глупого, пошлого, хвастливого»), но и прозревший то, что другие осознали лишь на расстоянии, спустя много лет: «У меня с 1-го же знакомства с Вами мерцала мысль, что Ваш путь и не в профессора, и не в писатели, а… в „угодники Божии“». «Надо беречь о. Павла. Ваша потеря — уже застивая личное сердце — была бы „потрясением Руси“».
Быть с эпохой
«Пошли мы с мамой в Крест, в церковь, открылся потолок церкви, и пламя пошло с неба на землю — луч огненный в небе появился и светит в сторону Лавры. Пламя было как пожар. Я спросил маму — „мама, отчего это?“ — А мама сказала: — „Это Божия Мама плачет“» — такой сон привиделся Кире Флоренскому в 1920 году, когда в Сергиевом Посаде фактически было упразднено Убежище сестёр милосердия. Красный огненный Крест самоотреченного служения ближним в новые времена явил свой предельный символический смысл: обагрённый праведной кровью крест насельницам и устроителям Убежища предстояло вознести на Голгофу. После ареста и гибели великой княгини Елизаветы Феодоровны в 1918-м и смерти Натальи Александровны Киселёвой в 1919 году Приют остался без главных радетелей и покровителей. Его, как все учреждения под патронатом членов царской фамилии, реорганизовали.
Приют стал больницей для женщин-хроников. Какое-то время сёстры милосердия оставались там и помогали в уходе за больными, но вытеснение трудниц было неминуемо. Некоторых подвергли репрессиям, иные разошлись по ещё действовавшим женским монастырям, кого-то Флоренский сумел устроить машинистками и секретарями на светскую работу. Для многих же Приют стал последним земным прибежищем в самом начале лихолетья.
Цитаделью сестричества, последним напоминанием о Приюте милосердия оставался храм в честь равноапостольной Марии Магдалины, который продолжал действовать теперь при больнице. Настоятель отец Павел не прекращал служения. Но когда в ноябре 1919 года закрыли Лавру, безрадостная судьба храма была предсказуема. В начале мая 1921-го объявили об удалении последних престарелых сестёр милосердия в Покровский женский монастырь в Хотькове. «Всё. Это окончательный разгром Красного Креста», — скажет тогда Флоренский, имея в виду и Убежище, и храм, и сестричество.
Накануне отъезда сёстры напряжены и взволнованны, среди них паника, раздражение и уныние. В конце последней совместной службы отцу Павлу так важно примирить и ободрить свою многолетнюю паству; на проповеди нужно найти слова, способные поселить надежду и укрепить веру в душах сестёр: «Первообразы житейских дел надо искать в Церкви… Входы и выходы особенно таинственны, ибо знаменуют переход из одной сферы в другую, крайним проявлением чего является рождение и смерть, и потому путешествие — образ смерти — должно настраивать особенно серьёзно, должно заставлять отбросить все дрязги и мелочи жизни, как пред смертью. И тогда, как свидетельствует Слово Божие, особенно отверзаются наши очи на духовный мир; вот почему особенно много самых таинственных видений было именно на пути: эммаусские путники, апостолы Павел, Филипп, Иаков. И вы, и я вынуждены оставить свой родной дом, но мы должны помнить о нём и надеяться, что скоро вернёмся в него, скоро встретимся вновь».
Все они, конечно, однажды встретятся, снова соберутся за общим столом. Осиянная светом великая княгиня разольёт душистый чай, отец Павел благословит трапезу. Всем будет отрадно и уютно в этой обители Отца Небесного.
А через день после проповеди настоятеля о дальней дороге — последние проводы, прощания, плач, но уже не отчаяние, а дар смиренных слёз: «Молись за нас, батюшка!», «Спаси тебя Христос!», «Помогай тебе Богородица!»
Вечером следующего дня, когда пришло окончательное осознание случившегося, напала тоска от притихшего без сестёр Приюта. Отец Павел вошёл в церковь. Какое-то грозное величие наполняло её. Храм казался чашей, налитой плотным, живым, осязаемым благодатным воздухом. Неземная сила поселилась в нём, какая-то небывалая прежде сосредоточенность. Храм, будто былинный богатырь, готовился к битве. Отец Павел зашёл в алтарь, упал на колени, обнял престол и в рыданиях стал молиться: «Мария Магдалина и все святые Угодники Божии, охраните церковь от разгрома и осквернения!» Сила, наполнявшая храм, вливалась в настоятеля, укрепляла, давала понять, что битва будет долгой и изнурительной, но победа неминуема. Встал с колен. Не решился ничего тронуть, взять, переложить, боясь нарушить воцарившуюся в храме собранность. Лишь приложился к иконам. Выходя, поцеловал церковный порог и двери.
Храм продолжал действовать и после выдворения сестёр, держал оборону до 9 августа 1922 года. Опустошали его грубо: церковную утварь, образа, одеяние, будто это светский скарб, без благоговения побросали на возы и увезли, как пленённых воинов. Десять лет прослужил отец Павел в храме в честь святой равноапостольной Марии Магдалины, не жалея для него ни сил, ни времени, ни любви, и вот теперь наблюдал его разорение. «За что всё это? Господи, яви знамение Твое!» — были последние слова настоятеля в осаждённых храмовых стенах.
С той поры Флоренский больше не имел своего прихода. Но ещё с 1919 года, проводя по различным нуждам много времени в Москве, часто служил в Донском и Даниловом монастырях, в церкви Сошествия Святого Духа на Даниловском кладбище, в храме пророка Илии «Обыденного», в Никольском храме, «что на курьих ножках», в храме в честь иконы Божьей Матери «Всех скорбящих Радость» на Зубовском бульваре. Служба отца Павла была и литургической, и просветительской. Он читал в храмах лекции и проводил беседы, отпевал усопших. Помогал С. Н. Булгакову после его рукоположения делать первые шаги на священническом пути. Однажды в эту пору сослужил патриарху Тихону, в абсолютном каноническом и административном подчинении которому находился вплоть до самой кончины Святейшего.
Когда столичные храмы стали захватывать «обновленцы», Флоренский решительно их обличал. Они, посягнувшие на таинства Церкви, на сам Дух её, изначально не могли иметь никаких богословских и исторических оправданий. Но обновленчество, по Флоренскому, стало результатом того, что копилось в Русской Православной церкви веками: позитивизма, рационализма, размежевания церковной и светской жизни. «Мы шесть дней живём на стороне, в седьмой придём на два-три часа в церковь и опять из неё уходим. Всё остальное время мы тратим так, будто Бога вовсе нет. У нас жизнь — сама по себе, Бог — Сам по Себе. А ведь надо, и будучи в храме и вне его, мыслить по-церковному. Вся Русская правящая Церковь никуда не годна. Она не видит главных, духовных, проблем. Должен быть церковный взрыв, и его уже не предотвратить. Паства внутри церкви расколота на народ и интеллигенцию. Народ пытался оставаться консервативным, но интеллигенция вытравила из него традицию. И теперь всякий мыслит позитивистски: одни отторгают православную мистику, другие падки на самое безвкусное сектантство, на всякую лжемистику и религиозные суррогаты в духе теософов и антропософов. А обновленцы лишь умело воспользовались всем этим» — так наставлял Флоренский в 1921 году, отвечая на вопросы по поводу обновленцев. И действительно, обновленцы для многих оказались очень удобны. Неслучайно среди переметнувшихся и примкнувших к ним были и февральские революционеры, и церковные карьеристы.