Михаил Иванов – Гений русского Возрождения. М.В. Ломоносов и великие стили новой русской литературы (страница 9)

Наиболее убедительной методологической системой, объясняющей появление нового в надличностном уровне креативной деятельности, является теория парадигмы Т. Куна. Он исследовал логику открытий в истории науки, но основные положения его системы вполне органично могут быть расширены и применимы к истории культуры в целом. Парадигма опирается на рационально сформулированные принципы, законы и следствия из них, но – и это особенно важно! – не сводится к ним. Она включает аппаратуру, способы обращения с ней, технику и логику исследования, методы обоснования выводов, выделение значимых фактов, т.е. не вербализованный полностью кодекс «само собой разумеющихся» правил и даже практики, которые не поддаются экспликации, жесткому описанию и скрупулезной диагностике. Парадигма достаточно определенна, чтобы организовывать исследовательскую работу, но и гибка в той степени, чтобы не превращать познание в тривиальное преобразование информации (наподобие компьютерной программе); парадигма оформляет подход ученого к проблеме и ориентирует его на ее самостоятельное решение, закладывает традицию и открывает путь в неизвестное.

«Под парадигмами я подразумеваю признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решений»54. «Ученые, научная деятельность которых строится на основе одинаковых парадигм, опираются на одни и те же правила и стандарты научной практики… Вводя этот термин, я имел в виду, что некоторые общепринятые примеры фактической практики научных исследований – примеры, которые включают закон, теорию, их практическое применение и необходимое оборудование, – все в совокупности дают нам модели, из которых возникают конкретные традиции научного исследования. Таковы традиции, которые историки науки описывают под рубриками «астрономия Птолемея (или Коперника)», «аристотелевская (или ньютонианская) динамика», «корпускулярная (или волновая) оптика» и так далее… Ученые, научная деятельность которых строится на основе одинаковых парадигм, опираются на одни и те же правила и стандарты научной практики»55. «Прежде всего имеется класс фактов, которые, как об этом свидетельствует парадигма, особенно показательны для вскрытия сути вещей. Используя эти факты для решения проблем, парадигма порождает тенденцию к их уточнению и к их распознаванию во все более широком круге ситуаций»56. «В самом деле, существование парадигмы даже неявно не предполагало обязательного наличия полного набора правил… М. Поляни блестяще развил очень сходную тему, доказывая, что многие успехи ученых зависят от «скрытого знания», то есть от знания, которое определяется практикой и которое не может быть разработано эксплицитно»57.

Соответственно, парадигма не может быть сведена к полностью «абсолютному знанию», которое не зависимо от человека. Ее порождает человек, передает свое понимание другим (последователям), те в силу своих возможностей схватывают важные для себя эксплицитные и имплицитные характеристики предложенных лидером установок, могут их расширять или сужать, но все равно составляют то интеллектуальное сообщество, которое является живым, организационно оформленным союзом единомышленников и именуется «научной школой» (в искусстве эквивалентом служили бы термины «направление», «носители эпохального стиля», «мастерская» Рубенса, Вероккьо, Рембрандта, а иногда также – «школой»). Последнее «расширение» идеи Т. Куна вполне правомерно, так как он указывает на недостаточную обоснованность исходно выдвинутого первооткрывателем фундаментального утверждения. И требуется вера в предложенную гипотезу, которая особенно сильно привлекает своей красотой (соответствует эстетическому критерию). «Тот, кто принимает парадигму на ранней стадии, должен часто решаться на такой шаг, пренебрегая доказательством, которое обеспечивается решением проблемы. Другими словами, он должен верить, что новая парадигма достигнет успеха в решении большого круга проблем, с которыми она встретится, зная при этом, что старая парадигма потерпела неудачу при решении некоторых из них… Должна быть основа (хотя она может не быть ни рациональной, ни до конца правильной) для веры в ту теорию, которая избрана в качестве кандидата на статус парадигмы. Что-то должно заставить по крайней мере нескольких ученых почувствовать, что новый путь избран правильно, и иногда это могут сделать только личные и нечеткие эстетические соображения»58.

Важно то, что открытие не может возникнуть «между» людьми, незаметно ни для кого. Оно есть процесс психический, вот прочему из теории парадигмы нельзя исключить «человеческий фактор». Великую парадигму осознает тот, кого мы называем гением (поэтому она и отмечается его именем, и из его теплых рук она передается последователям учителя). Т. Кун проводит параллель между научно-методологическим исследованием формирования парадигмы и психологией восприятия в рамках гештальт-теории. «В большей или меньшей степени (соответственно силе потрясения от непредвиденных результатов) общие черты, присущие трем примерам, приведенным выше, характеризуют все открытия новых видов явлений. Эти характеристики включают: предварительное осознание аномалии, постепенное или мгновенное ее признание – как опытное, так и понятийное, и последующее изменение парадигмальных категорий и процедур, которое часто встречает сопротивление. Можно даже утверждать, что те же самые характеристики внутренне присущи самой природе процесса восприятия»59. И в основе научного открытия, как и любого другого лежит не подверженный полной формализации механизм озарения – инсайта. «Новая парадигма или подходящий для нее вариант, обеспечивающий дальнейшую разработку, возникает всегда сразу, иногда среди ночи, в голове человека, глубоко втянутого в водоворот кризиса. Какова природа этой конечной стадии – как индивидуум открывает (или приходит к выводу, что он открыл) новый способ упорядочения данных, которые теперь все оказываются объединенными, – этот вопрос приходится оставить здесь не рассмотренным… Отметим здесь только один момент, касающийся этого вопроса. Почти всегда люди, которые успешно осуществляют фундаментальную разработку новой парадигмы, были либо очень молодыми, либо новичками в той области, парадигму которой они преобразовали»60. В сознании выдающегося творца парадигмы происходит то, что послужило в книге Т. Куна названием X главы: «Революция как изменение взгляда на мир». В истории науки самые древние исследователи предстают как те, кто «глядели» – астрономы. «Сообщения о наблюдениях небесных явлений часто излагаются с помощью терминов, относящихся к относительно чистому наблюдению. Только в таких сообщениях мы можем надеяться найти полный параллелизм между наблюдениями ученых и наблюдениями над испытуемыми в психологических экспериментах… Если удовлетвориться обычным употреблением слова «видеть», то мы легко сможем осознать, что уже встречались со многими другими примерами сдвигов в научном восприятии, которые сопутствуют изменению парадигмы»61. И все же требуется не только глядеть, но и увидеть. Это и характерно для творческой натуры. «Когда Галилей сообщил, что период колебания маятника не зависит от амплитуды, если она не превышает 90°, его точка зрения на колебания маятника позволила ему заметить намного больше закономерностей, чем мы можем увидеть в этой области. В процессе такого открытия включается, скорее, использование гением возможностей своего восприятия, которые помогли осуществить изменение в парадигме средневекового мышления»62.

Ломоносов и стал тем первым русским человеком, который сотворил в своем сознании русский вариант ренессансной культурной парадигмы. Он и жил ею, и предельно энергично воплощал ее в своем «неусыпном труде». Его биографические условия и социокультурная ситуация в России создали уникальный вектор движения страстной, пассионарной личности. Жажда познания в отрочестве толкала его на поиск новой информации. Положение простолюдина обеспечило ему самосознание принадлежности к нации в целом, избавило от аристократической спеси по отношению к «оборванной черни» и от готовности выносить за скобки мысли о ней при рассуждениях о «высоких материях». Свобода сына помора от крепостной зависимости, меньшая стесненность поведения государственного крестьянина и смелая раскованность предприимчивого рыбака, ум и физическая сила стали источником гордости и самоуважения, укрепили чувство собственного достоинства. А многонаправленный социальный и культурный раскол допетровского и петровского времени позволил Ломоносову постичь практическую и духовную жизнь всех враждующих сторон и достичь вершин европейской цивилизации. Он поднялся по ступеням культурного роста, сохранив все ценное, что было на каждой из них – и тем самым приобрел возможность построить универсальный взгляд на национальные и мировые проблемы. Выходец из крестьян, Ломоносов всем нутром освоил современную культуру национального большинства – язык, фольклор, быт и обряды, традиции и нравственные позывы. Сбежав к старообрядцам уже юношей, он постиг консервативный в верованиях и страстный в борьбе за свободу совести древнерусский мир – мир уже к тому же книжный. Освоив ранее грамотность и счет по учебникам Смотрицкого и Магницкого, Ломоносов приобщился теперь к богословской полемике, к обоснованию своих верований. В Москве он в Заиконоспасской школе столкнулся с высшим православным образованием, традиции которого восходили к киево-могилянской учености, впитавшей католическое польское влияние, стал успешно изучать древние языки, античных авторов (в подлиннике), знакомиться с европейскими языками, что продолжил уже в Петербурге. И, наконец, поехал в протестантскую Германию постигать новоевропейское мировоззрение и науку в университетских лекциях ученика Лейбница Христиана Вольфа, а в химических лабораториях и шахтах – горное дело. В Россию вернулся универсально образованный патриот, который не боялся спорить с самыми великими авторитетами (например, с Ньютоном) и уважал истинных ученых (скажем, Леонарда Эйлера, высоко ценившего острый ум своего русского коллеги по Петербургской академии наук). Живя в универсальном мире европейской культуры, Ломоносов, конечно же, не считал социальное происхождение источником оценки человека. И в этом отношении мог опереться на решающий и доступный русскому сознанию авторитет: на авторитет царя – Петра Великого, – определявшего значимость любого россиянина по степени служения общественному благу. Поэтому, себя Ломоносов продолжателем дела Петра и стремился по мере сил воплотить его государственный идеал (в перспективе – ренессансный, а в крепостнической реальности – утопический): «Пчельному рою один владетель повелевает, прочие внимают послушанию. Он один каждому труды разделяет: ленивых и к делу неспособных выгоняет из улья, как из гражданского общества; прочие пчелы в назначенных трудах обращаются прилежно; не дают себе покоя, пока работы своей в совершенстве не увидят»63. Петровские начинания Ломоносов воспринимает как построение государственной лестницы, по которой может подняться каждый русский человек, и из этого следует, что крепостное право самоликвидируется в процессе очищения нации от «трутней». Ю. М. Лотман справедливо утверждал: «Такие мыслители, как Ломоносов и Тредиаковский, стремились увидеть в монархии политическую форму, обеспечивающую не только национальное единство и научно-технический прогресс, но и защищающую народ от эгоизма дворян. Под властью самодержца объединяются патриоты и труженики всех сословий. Идеальная монархия Ломоносова – огромная мастерская, в которой люди различаются по профессиям – способу служения государству, – а не по юридическим и сословным правам. Нигде не формулируя требования государства «без дворян», Ломоносов мечтает о государстве «без трутней» и, думая, что осуждает личные пороки отдельных дворян, в действительности отвергает социальную природу «благородного сословия»»64.