Михаил Иванов – Гений русского Возрождения. М.В. Ломоносов и великие стили новой русской литературы (страница 8)

Георгий Пантелеймонович Макогоненко был и остается моим учителем, память о нем для меня драгоценна, и я воспринимаю его труды как очень важный научный, учебный и эвристический источник для дальнейших поисков. Его гражданская и исследовательская смелость просто завораживала меня и располагала к спорам, которые как дань уважения к нему продолжаются и в данном тексте. Но хочу повторить, что описание и анализ реальных «проявлений» Ренессанса в русской литературе XVIII века сделаны в трудах Георгия Пантелеймоновича в очень большом объеме и представляют солидную базу для дальнейших исследований49.

Иное впечатление оставляет позиция В. В. Кожинова. Он тоже считает, что в России Возрождение было, но при этом обесценивает всю русскую литературу допушкинского времени. Первоначально, в XIX веке, русские филологи творчество поэтов «высокого штиля» (Ломоносова, Сумарокова, Державина и их последователей) характеризовали ложноклассицизмом. Впоследствии, уже в XX веке стали говорить о национальном своеобразии русского классицизма и последующих стилей, но традиция отрицать единосущность русских и западноевропейских художественных моделей сохранилась. «Русский классицизм (как и просветительство, сентиментализм, романтизм XVIII – начала XIX века) – понятие чисто искусственное, иллюзорное, мнимое, основанное лишь на том, что в тех или иных произведениях и мнениях русских писателей есть более или менее значительные следы воздействия западноевропейского классицизма… Эти понятия в применении к русской литературе XVIII – начала XIX века не более чем литературоведческие фикции… не литература «породила» классицизм, просветительство и т. д., а литературоведение (вернее, поначалу критика) пересадило с Запада представления об этих направлениях и сконструировало на их основе схему русской литературы»50,– так утверждает В. Кожинов, который не отрицает наличия названных стилей в русской литературе, но сдвигает их появление на более позднее время, когда «созрели» социальные условия. Обоснование сводилось к вульгарно-социологической модели, причем автор опирался исключительно на схемы «классиков марксизма-ленинизма» и ограничивается цитатами из их трудов; и это не обязательный по тем временам ритуальный реверанс, а искреннее построение доказательной базы. «Русское Просвещение развивалось во второй трети XIX, а не в XVIII в. Оно сложилось тогда, когда уничтожение крепостного права стало реальной практической целью. Русские революционные демократы, одновременно явившиеся и просветителями, – Белинский, Герцен, Добролюбов, Некрасов, – решали в России задачи, подобные тем, которые решали во Франции такие просветители, как, скажем, Руссо или Дидро… В русской литературе 1840–1870-х годов развивается просветительский реализм, сентиментализм и, несколько позднее, реализм; критический реализм начинает складываться лишь после того, как вполне выявились социальные последствия крестьянской реформы – в 1870-х и, особенно, в 1880-х годах»51. Можно понять стремление автора структурировать художественные стили через влияние «базиса» на «надстройку» (культуру) – пусть и в крайне примитивизированном варианте. Но как быть тогда с культурой Ренессанса?

При всем эпатажном тоне высказывания В. Кожинов заставляет задуматься над коренной, даже лучше сказать – над корневой проблемой: откуда же могли «произрасти» эти стили, если не было в России Возрождения? И исследователь дает свой ответ: вот та самая русская словесность XVIII – начала XIX веков и была литературой Ренессанса. Литература XVIII в. напоминает котел, где в броуновском движении перемещаются отдельные писатели, образуя самые разные конфигурации. Это есть хаотическая стадия литературы, именуемая Ренессансом. Фактически рассуждения о хаотичности Ренессанса сродни утверждениям об уже упомянутой «гибкости» барокко. В теоретическом плане такая позиция позволяет любые индивидуальные сравнения и соотнесения признавать научными и считать равноправными любые произвольные типологии. «Иначе говоря, русская литература лишь испытывала воздействие, влияние западноевропейских классицизма, просветительства и т. д., влияния, которые вовсе не порождали в ней соответствующих направлений, а действовали совместно, так или иначе пересекаясь в творчестве отдельных писателей»52. К сожалению, В. Кожинов здесь проявляет непоследовательность. В заботе о структурированности постренессансных стилей он доминантой русского Возрождения объявляет бесструктурность, а творчество отдельных писателей оценивает как плетение прихотливых словесных узоров при случайном влиянии отдельных художественных образов западного искусства. В свете современной теории синергетики и концепций «культурного взрыва» такой подход можно было бы учесть при объяснении поисков писателя в ситуации большой неопределенности (бифуркации), но при ретроспективном взгляде на результаты этих поисков необходимо установить логику связей прошлого с будущим. Даже если Ренессанс рассматривать «изнутри», мысленно переселившись во время его формирования, как эпоху «культурного взрыва»53, констатации этого момента явно недостаточно для объяснения ее плодов – особенно ее шедевров. Впрочем, В. Кожинов и рассматривает допушкинскую литературу как поверхностно-подражательную (т.к. для иного в России не было должных социальных условий).

Проблема растянутости во времени становления русского Ренессанса, на которую указал Г. П. Макогоненко, не может служить аргументом в пользу «условности» признания этой культурной эпохи, так как даже классический, исходный вариант складывался в Италии не один век. Мало того, такой аргумент скорее подтверждает историческую обоснованность становления нашего национального Возрождения. Итальянские идеи свободы, преобразования мира и совершенствования личности «просачивались» в другие страны через те их социокультурные слои, которые были чувствительны к новшествам, достигнув в силу асинхронности более высокого уровня культурного запроса. В Англии такими оказались высшие городские страты и склонное к расчетливой деятельности обуржуазившееся «джентри» (после рентабельного для землевладельцев огораживания), поддержанные англиканской (протестантской) церковью и признанные правительством Елизаветы I. В Германии это были вставшие на сторону Реформации бюргеры и владетельные князья. А через первоначально узкие налаженные каналы культурного заимствования (подчас поверхностного) оно проникало и в более демократические слои (из среды которых и вышли Сервантес, Рабле, Дюрер). Любопытно возникновение «шекспировского вопроса»: противники авторства признанного традицией горожанина Вильяма Шекспира главным ее опровержением считают необразованность и неэрудированность стредфордского плебея и чаще всего выдвигают на его место сиятельных персон (от философа и канцлера Френсиса Бэкона до самой королевы, о графах уж нечего и говорить). Но исторический опыт показывает, что именно там, в маргинальной среде и появляются смельчаки, способные сказать новое слово. Потому что, стоя на границе привилегий и ущемлений в правах, на своей судьбе почувствовав жестокость несправедливого социального разнообразия, такие пассионарии способны посмотреть на мир в широком охвате и задуматься о возможной гармонии бытия на основе свободного раскрытия богатых возможностей каждого человека. Таким был и Михаил Васильевич Ломоносов – один из величайших, а, может быть, и самый великий представитель русской нации. Если Петр I создал государственные условия для появления в России ренессансной культуры, то Ломоносов и осуществил тот культурный «взрыв», который породил русское Возрождение.

Для обоснования такой позиции я считаю необходимым предложить прежде всего методологические основания. Резкое и отчетливое своеобразие русской культуры XVIII века в сравнении с допетровской культурой можно считать общепризнанным фактом (при всех указаниях на их историческую преемственность). Только вульгарной и абстрактной ссылкой на Гегеля удается объяснить столь значимый цивилизационный перелом «переходом из количества в качество». Новая эпоха должна была возникнуть не постепенным накоплением микрокультурных открытий путем вялого перетекания заимствованного пессимистического барокко в оптимистическое барокко же, а потом загадочно скреститься с рационализмом и породить классицизм. Требовалась смена оснований, «корней», нужен был новый взгляд на космос и микрокосм, на Природу и Человека. Такая метаморфоза не может произойти в процессе неожиданной кристаллизации рассеянного блуждания идей в некоей социальной группе. Открывает новое конкретная личность, в культурном мире которой активный поиск смысла с напряженнейшей консолидацией персонального опыта и контакта с миром приводит к инсайту, взрыву, ага-феномену. Психология творчества не в состоянии объяснить появление духовной и материальной новации, миновав отдельную голову, индивидуальное сознание, – да и не стремится к этому. Все начинается с человека, который стал носителем миросозерцания, открывающего людям перспективу преодоления тупиков прошлого и настоящего. Главная установка первооткрывателя с необходимостью требует цельности и аксиоматической ясности, в частностях он может ошибаться, делать неточные выводы из базовых утверждений. Но ген основного открытия и пути «ветвления» его неожиданных следствий формируются сразу, хотя далеко не сразу осознаются и принимаются другими. Историки науки и искусства называют имена великих ученых и художников не из-за удобства создания хронологических реестров и классификаций. Действительно, достижения гениев являются плодом их индивидуального прозрения, и только с позиции аналитиков из будущего приобретают солидный статус логичности и неизбежности, ясности и само собой разумеющейся достоверности.