Михаил Иванов – Гений русского Возрождения. М.В. Ломоносов и великие стили новой русской литературы (страница 10)
Главным путем личностного роста Ломоносов считал получение образования, что сопровождалось бы обретением свободы от крепостного состояния и социальным продвижением по службе – вплоть до получения прав благородного сословия. Поэтому особенно важна борьба Ломоносова за прием в школы всех уровней представителей низших классов. Его образовательная программа была частью практической деятельности в области усовершенствования социальных отношений65. Открытие Московского университета, реорганизация академической гимназии, требования принимать преимущественно русских студентов, написание и издание учебников на русском языке – все это есть реализация той программы.
Послепетровское государство пошло по противоположному пути. Союз дворянства и бюрократии обрел большую силу в условиях шатающегося в эпоху дворцовых переворотов трона. Каждая новая императрица стремилась получить поддержку гвардии, приведшей ее к власти, шла на раздачу все больших привилегий «шляхетству», а «Жалованная грамота дворянству» 1786 г. оформила окончательное закрепощение крестьян. Именно поэтому один из важнейших документов, созданных Ломоносовым в 1761 году, лег под сукно и был опубликован через 110 лет – даже позднее, чем «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева. Называется этот трактат «О размножении и сохранении российского народа». Даже не углубляясь в его чтение, уже по самому названию можно оценить его новаторство (и, к сожалению, его актуальность для нас: именно такую цель поставил перед правительством через полтора столетия А. И. Солженицын). Объектом исследования выступает весь народ, причем анализируется жизнь крестьянства, о котором тридцать лет спустя Радищев скажет: «Крестьянин в законе мертв». Ломоносов говорит о росте благополучия и духовном развитии прежде всего крестьян как основе благосостояния государства. Единственный запрет лежит на теме крепостного права, но вся программа фактически излагает те направления деятельности правительства, которые и будут осуществляться именно при отмене крепостничества. Ломоносов пишет о запрете вмешательства в семейную и тем самым личную жизнь крестьян (браки супругов разного возраста и не по любви); о сохранении здоровья и жизни младенцев (издание популярных медицинских книг для повивальных бабок, создание домов для сирот, прекращении крестить детей в холодной воде зимой), о создании государственной медицинской службы (открытие доступных всем аптек, массовом обучении врачебной профессии, распространении знаний о личной гигиене); о контроле над строительством жилья в опасных зонах (близ разлива рек); о необходимости пожарной службы. Казалось бы, речь идет о филантропических начинаниях, часть из которых стал осуществлять в конце XVIII века Н.И. Новиков. Но Ломоносов касается двух опасных тем. Во-первых, он осуждает практику невежественного духовенства и непредусмотрительность церкви (распределение постов и празднеств в географических условиях России наносит ущерб здоровью верующих; запрет жениться священникам после смерти жены и насильственный постриг в монахи приводит лишь к развращению нравов). Во-вторых, Ломоносов слишком близко подходит с главной болевой точке: к крепостному праву. Он пишет о «живых покойниках» – о беглецах из пограничных районов в чужие страны из-за «помещичьих отягощений», непосильных податей и рекрутских наборов (а ведь сам автор – из таких мест и прекрасно знает, что вмешательство властей в этих землях минимальное).
Формально данный текст является пространным письмом к фавориту императрицы И. И. Шувалову. Но Ломоносов касается в своем послании таких тем, простое упоминание о которых можно было рассматривать как покушение на государственный порядок. Я счел необходимым привести краткий конспект ломоносовского труда, чтобы читатель смог почувствовать критический пафос автора при изображении реального положения вещей в России и его мужество в предложении реформаторских идей – идей отчетливо ренессансных, утверждающих секулярность подхода к миру, признание прав любого человека на благополучие и желательно – на свободу, стремление улучшать земную жизнь и вера в усовершенствование людей с помощью образования.
Теперь обратимся к проблеме времени – к историческому подходу Ломоносова, т.е. к динамической стороне его социального мировоззрения. При взгляде в будущее, как убедительно пишет В. И. Шубинский, «он страстно желал, чтобы русские люди были не только объектом, но и субъектом истории, чтобы они не только сами собой управляли, но и сами себя лечили по новейшим правилам науки, сами строили корабли и каналы, сами рассказывали миру о своем прошлом и настоящем»66. А как быть в отношении прошлого? Ломоносов вступил в затяжную борьбу с историком Миллером по поводу «варяжского вопроса», норманнской теории. Казалось бы, какое значение имеет факт призвания иностранца на правление, впервые устанавливающее государственный порядок на Руси? Если историческую точность, необходимую для научного исследования, свести к буквальному соответствию древнему документу, то придется признать, что сведения о правителях и об их деяниях фиксировались в первую очередь. Жестко придерживаясь летописных данных, Миллер выполнял честное фиксаторское дело, предполагая следующее: если правитель – субъект власти, ее сущностное начало, то он является и субъектом истории, и главным героем научного исторического описания. Для Ломоносова же история – это проживание во времени государствообразующего этноса, носителя национальной культуры и тем самым субъекта истории67. Идея национального самоопределения возникла в начальный период эпохи Возрождения и способствовала созданию единой для этноса культуры (итальянской, немецкой, французской). Становление же в Европе крупных феодальных монархий в XVI–XVII веках сопровождалось демонстрацией силы правителя и в ответ (уже в XVIII веке) вызвало критику его установлений как противоречащих Разуму. Ломоносов же считал, что в узловых моментах русской истории происходила гармонизация интересов правителей и населения страны (особенно при крещении Руси и во время петровских реформ), что могло порождать и иллюзии крестьянского монархизма. Однако главным было то, что ренессансная вера в единство и целостность этноса ориентировала на построение универсальной и всеобъемлющей национальной культуры. Именно поэтому Ломоносов трудился «для всех».
Психобиографический подход к личности Ломоносова позволяет утверждать, что у него уже в юношеском возрасте отчетливо проявились жажда познания и осознание своей значимости как простолюдина-труженика с чувством собственного достоинства. Впоследствии Ломоносов никогда не переживал комплекса социальной неполноценности при столкновении с дворянской заносчивостью или надменностью «просвещенных» иностранцев. При любой попытке прямо его унизить Ломоносов готов был не только пренебречь служебным этикетом, но и отринуть правила социальной покорности, необходимые для выживания в крепостническом государстве. Не случайно Пушкин восхищался словами из письма Ломоносова к Шувалову: «Не только у стола знатных господ или у каких земных владетелей дураком быть не хочу, но ниже у самого господа бога, который дал мне смысл, пока разве отнимет»68. Освоив культурное наследие России и Европы, почувствовав себя человеком, открывающим новые горизонты, смелый помор стал вырабатывать ренессансную социально-историческую программу реформирования национальной жизни – и вполне последовательно стал ее реализовывать.
Любопытно отметить один странный факт. Первое выдающееся открытие изучающий горное дело в Германии русский студент сделал в гуманитарной области: его «Письмо о правилах российского стихотворства» заложило теоретические основы русского стихосложения, а приложенная к нему «Ода на взятие Хотина» стала первым (и блестящим!) стихотворением новой русской поэзии. Доломоносовская книжная поэзия вызывает интерес только у специалистов. Достаточно одной этой университетской курсовой работы 1739 года, чтобы обессмертить имя Ломоносова: все русские поэты идут вслед за ним. Однако то было лишь начало трудов по созданию национальной словесности. Прежде всего требовалось создание полноценного современного литературного языка, на котором могла бы заговорить богатая культура – причем так, чтобы выйти на мировой простор. Ломоносов освоил все известные ему национальные наречия (диалекты, старославянский язык, академические и семинарские жаргоны, деловой язык петровского и более раннего времени и т. д.) и он считал их богатыми лингвистическими источниками. Но требовался научный и практически воплощенный синтез русского языка. «Без искусных в нем писателей немало затмится слава всего народа…Счастливы греки и римляне перед всеми древними европейскими народами, ибо хотя их владения разрушились и языки из общего употребления вышли, однако их самих развалин, сквозь дым, сквозь звуки в отдаленных веках слышен громкий голос писателей»69.
В 1857 году Ломоносов издает «Российскую грамматику», оформившую теоретическую основу современного русского языка. «Наибольшая заслуга в деле упорядочения литературного языка своей эпохи, приведения его в стройную систему, бесспорно, принадлежит гениальному ученому, выходцу из среды простого русского народа М. В. Ломоносову»70, – писал Н. А. Мещерский, выражая общее мнение филологов, которое даже не оспаривается. До Ломоносова языком «высоких материй» был церковнославянский, и учился юный Михайло по «Грамматике» Смотрицкого, описывавшей правила речетворения по нормам богослужебных книг. Тредиаковский думал сочинить некий искусственный язык. Ломоносов же исходил из принципа употребления, т. е. признания практической функции языка как средства познания и коммуникации в пределах всей нации, тем самым усовершенствуя «живой язык». «Ломоносов – в отличие от Тредиаковского —… включает разговорную речь в сферу литературного языка,.. но опирается на книжно-письменную традицию, идущую от церковнославянского языка»71. Как и в стихосложении, грамматическое учение Ломоносова было принято грамотными русскими людьми со скоростью сверхпроводимости и реализовалось в творчестве литераторов сразу же. ««Российская грамматика» Ломоносова… была первой научной нормативной грамматикой русского литературного языка. Спрос на нее был настолько значителен, что на протяжении первого тридцатилетия (с конца 50-х до конца 80-х годов) она переиздавалась Академией наук пять раз, при этом всегда «наискорейшим поспешанием»»72. Ломоносов, говоря об употребительности слов как обязательном условии вхождения их в национальный словарный запас, выходил на опасную тропу. Как определить факт употребления? Ученый, разумеется, не планировал немедленное создание научной группы лексикографов, которые бы развернули бурную деятельность по собиранию слов по городам и весям. До создания словаря Даля нужно было ждать еще сто лет. А Ломоносов решал задачу дня сегодняшнего. И решил ее, лично создав тексты в самых обширных областях – в научных трактатах, в поэзии, в прозе. Когда в 1789–1794 годах Академия российская издала первый толковый словарь в четырех томах, то в примерах словоупотребления