Михаил Иванов – Гений русского Возрождения. М.В. Ломоносов и великие стили новой русской литературы (страница 12)

Перед тем как перейти к третьему выдающемуся открытию, стоит привести общую оценку научного статуса Ломоносова, которую дает В. И. Шубинский: «Разумеется было бы ошибкой относить его к величайшим ученым в истории человечества, ставить в один ряд с Ньютоном и Линнеем, Менделеевым и Лавуазье, Эйлером и Лобачевским… Но Ломоносов, конечно же, принадлежал к числу ведущих европейских ученых, способных на высоком научном уровне обсуждать актуальные проблемы естествознания того времени»86. Иначе говоря, «тянет» на приличного ученого мужа XVIII века. Чтобы рискнуть утверждать это, необходимо было, конечно, развеять «миф» об открытии Ломоносовым «закона сохранения материи». Сформулирован он в письме Ломоносова Леонарду Эйлеру от 5 июля 1748 года (текст подлинника написан по-латыни и приводится в традиционном переводе): «Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимется, столько присовокупится к другому. Так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте… Сей всеобщий естественный закон простирается и в самые правила движения: ибо тело, движущее своею силою другое, столько же оныя у себя теряет, сколько сообщает другому, которое от него движение получает»87.

Приведенные слова объявляются биографом как проходная тривиальность (мол, издревле известно воззрение, что ничто никуда не девается). А эфемерная риторическая подкрепленность такого аргумента сводится к предложению переселиться нам в душу Эйлера. Тот, якобы, должен бы был счесть автора письма сумасшедшим, впавшим в манию величия. «Однако если бы Ломоносов сообщил Эйлеру эту мысль как новую или выразил бы претензии на ее авторство, скорее всего, на этом бы их переписка и закончилась, поскольку у великого немецкого ученого могли бы возникнуть сомнения не то что в компетентности петербургского коллеги, а в его здравом рассудке»88. Ломоносов же свое убеждение решил подкрепить экспериментом. Тогда сказанные слова из философского высказывания или фиксации наблюдения превращались в гипотезу, готовую к проверке в лабораторных условиях. Уже была известна процедура, которую осуществил Роберт Бойль (в его принадлежности к научному сообществу никто не сомневался). Он взвесил свинец в запаянной реторте, стал ее нагревать на огне, зафиксировал превращение куска металла в порошок – «окалину», открыл реторту, заново все взвесил и обнаружил увеличение веса. По теории исследователя, доказывалось, что «огненная материя» проникала сквозь стекло сосуда и соединялась со свинцом. Ломоносов же был противником теории теплорода и в 1756 году повторил этот эксперимент, но колбу не вскрыл. И вес конструкции оказался неизменным. А особую силу приобрело предположение Ломоносова, высказанное 8 лет назад в приведенном письме к Эйлеру: «Нет никакого сомнения, что частички воздуха, непрерывно текущего над обжигаемым телом, соединяются с ним и увеличивают вес его»89. Ясно, что речь идет о ворвавшемся в раскаленную реторту воздухе.

Итак, Ломоносов выдвинул фундаментальную гипотезу, провел эксперимент, который опроверг теорию предшественника (известного ученого), подтвердив свое обоснованное ранее предсказание и сделав заявку на достоверную теорию, нуждающуюся только в одном: в принятии ее научным сообществом. Европа предпочла признать первооткрывателем Лавуазье, что больше соответствует вкусам В. И. Шубинского. В его изложении ученым мужем выглядит французский химик, ибо объяснил приращение веса процессом окисления. По отношению же к Ломоносову начинается такой разговор. Почему сам ученый не провозгласил во весь голос величие своего открытия? (Это призыв к саморекламе? Или в ином случае событие трактовать как не осознанную счастливую случайность?) Да, Ломоносов не знал о существовании кислорода, как и все ученые до Лавуазье. Но когда сказал о соединении раскаленного вещества с воздухом, он погрешил против истины или сделал более обобщенное химическое объяснение (кислород же – составная часть воздуха)? Если так рассуждать, то и Коперник не ученый, а мечтатель, потому что говорил о круговой траектории планет; и Кеплер, который принципиально «уточнил» круги, превратив их в эллипсы, но не учел закона тяготения Ньютона, а там и великий англичанин попадет под пресс теории относительности как не понимающий искривленности пространства. Дальше биограф отмечает путаницу в понятиях «массы» и «веса» у Ломоносова, поэтому его утверждения о постоянстве повисают в воздухе. Но Ломоносов формулировал свою позицию, говоря о сохранении МАТЕРИИ, т. е. более общей категории и на эмпирическом уровне анализа свойств макротел признавал применимость взвешивания. В письме к Эйлеру он заявлял: «это не наносит никакого ущерба законам, определяющим силы тела по их скорости совместно с их сопротивлением; под каким бы названием ни рассматривалось последнее, в механике всюду оно оценивается по весу тел, нечего бояться ошибок в определении сил крупных тел, так как здесь применяется одно и то же измерение»90. Да и закон сохранения материи относится прежде всего к области физики91. Но чтобы уйти от спора о законе Ломоносова, В. И. Шубинский вообще отменяет актуальность поднятой проблемы по отношению к XVIII веку: «Таким образом, опыт Лавуазье продемонстрировал, что в данном конкретном случае закон сохранения массы действует. Но это ни в коем случае не доказывало его универсальность. Опыты, подтвердившие всеобщий характер этого закона, были проведены лишь в середине XIX века. Следовательно, те, кто называет закон сохранения материи законом Лавуазье, не до конца правы, а те, кто говорит о законе Ломоносова или законе Ломоносова – Лавуазье, не правы совершенно. Впрочем, у обоих ученых достаточно других заслуг»92. Какие заслуги Ломоносова его биограф со снисходительной щедростью признал, можно судить по предшествующим процитированным текстам.

Я не являюсь специалистом в области естественных наук и поэтому присоединюсь к той объективной и методологически убедительной оценке, которую дал профессионал, физик Петр Леонидович Капица: «Самым крупным по своему значению достижением Ломоносова было экспериментальное доказательство «закона сохранения материи». Открытие Ломоносовым закона сохранения материи теперь хорошо изучено, и несомненность того, что Ломоносов первым его открыл, полностью установлена. В 1756 году он сделал классический опыт, в котором показал, что в запаянном сосуде при нагревании происходит окисление свинцовых пластинок, но при этом общий вес сосуда не меняется. Опыт Ломоносова аналогичен знаменитому опыту Лавуазье, но опыт Лавуазье был сделан на 17 лет позже. Я не буду подробно повторять всю эту историю, большинство знает ее. Несомненно, что это открытие одного из самых фундаментальных законов природы должно было в истории науки поставить имя Ломоносова в ряду крупнейших мировых ученых»93.

Столь длительное рассмотрение научной деятельности Ломоносова в данном тексте объясняется тем, что она имеет прямое отношение к художественному творчеству. Признание выдающихся достижений в науке и личных дарований Ломоносова не отменяет, конечно, постановки вопроса, почему они не оказали непосредственного влияния на науку XVIII века. П. Л. Капица рассматривает деятельность ученого в контексте коммуникации научного сообщества и справедливо утверждает, что требуется наличие особой академической культуры, которой в России еще не возникло. «Итак, в Академии наук в области своих работ по физике и химии Ломоносов был предоставлен почти полному одиночеству. За развитием науки ему приходилось следить по литературе, которая была тогда скупой, личного контакта с крупными учеными у него не было, так как Ломоносов, ставши ученым, ни разу не выезжал за границу, а иностранные ученые для общения с ним в Петербург не приезжали, поскольку тогдашняя Академия наук не представляла интереса… Но тогдашнее окружение мало ценило Ломоносова как ученого… Недостаточно ученому сделать научное открытие, чтобы оно оказало влияние на развитие мировой культуры, – нужно, чтобы в стране существовали определенные условия и существовала нужная связь с научной общественностью за границей… Трагедия Ломоносова усугублялась еще тем, что… у нас в стране не было тогда своей научной общественности. Отсутствие здорового критического коллектива затрудняло Ломоносову возможность видеть, где он шел в своих исканиях правильным путем и где он ошибался»94. В. И. Шубинский дает более узкую трактовку научного одиночества Ломоносова, концентрируясь на личных качествах ученого. После упоминания о его слабых контактах с зарубежными учеными биограф так объясняет, почему «труды Ломоносова не оказали существенного влияния на развитие мировой науки… На судьбе ломоносовских трудов сказался его трудный характер. Слишком со многими он не поладил, слишком многих обидел. Строгое отношение товарищей по академии к его трудам и нежелание их особенно пропагандировать было во многих случаях результатом испорченных личных отношений… Но главное – Ломоносов был слишком разносторонен, ему нелегко было сконцентрироваться на каком-то одном исследовательском направлении… В этой разносторонности, граничившей с «универсальном дилетантизмом», был важный исторический смысл… при всей его заботе о собственной славе и «славе русского имени» для него было важнее создать предпосылки к разносторонней научной работе, подготовить хотя бы несколько учеников, выработать терминологию, сделать русский язык пригодным «к выражению идей трудных… Интерес к «тайнам натуры» был у Ломоносова искренним и неподдельным. Но этот интерес он подчинил главной цели своей жизни. Цели, унаследованной от Петра – обустройству русского пространства и времени»95.