Михаил Иванов – Гений русского Возрождения. М.В. Ломоносов и великие стили новой русской литературы (страница 6)

Итак, прямой путь был закрыт – путь органического развития Предвозрождения в Возрождение с опорой на древнерусские традиции и с заимствованием западных ренессансных открытий. Было потеряно время, и обращаться пришлось к постренессансной европейской моде, утерявшей часть завоеваний Высокого Возрождения и исказившей его великие достижения. «Запоздалое цветение Ренессанса и создало ту пеструю картину, которую являет русская литература в XVII веке… XVII век в России принял на себя функцию эпохи Возрождения, но принял в особых условиях и сложных обстоятельствах, а потому и сам был «особым», неузнанным в своем значении. Развитие культурных явлений в нем не отличалось стройностью и ясностью. Так бывает всегда, когда историческое движение сбито посторонними силами, внешними неблагоприятными обстоятельствами»29. Источником культурной трансплантации выступило «барокко, ставшее на место Ренессанса»30. Д. С. Лихачев ее рассматривает как переинтерпретацию барочной модели в соответствии с потребностями русской словесности, которая как бы препарировала поздние наросты на возрожденческом стволе: русское барокко «не пугает контрастами и нечеловеческими усилиями, не сгибает не перегибает крупные массы: оно жизнерадостно и декоративно, стремится к украшению и пестроте… Излюбленная идея барокко – vanitas (суетность мира сего) и discordia concors (объединение неожиданностей) отсутствуют. Литературное барокко сказалось по преимуществу в литературе верхов феодального общества… Поскольку барокко в России приняло на себя функцию Ренессанса, оно тесно связано с просветительством»31.

С такой позицией Д. С. Лихачева трудно согласиться. Пафос просветительства, жизнерадостность, декоративность, стремление к украшению и пестроте, действительно, указывают на сходство такого «очищенного» барокко с искусством Возрождения. Но корень барокко сохранен. Оно возникло как католическая реакция контрреформации на земную и деятельностную установку ренессанса. Хочешь радости и земности – получи, только не ошибись: все это суета, – и помни о смерти. На натюрморте рядом с роскошными яствами помещается череп. Если его удалить, то натюрморт приобретет оптимистичность. Декоративность и красота останутся, но не появится то, что лежит в основе ренессансного идеала: активность человека, направленная на улучшение земного бытия. Вот почему Петр I, постепенно отходит от союза со смотрящими на Запад сторонниками барочных идей («латинствующими»). Им достаточно гуманитарных споров о текстах и препирательств о словах. «Европейская ориентация Петра была иной, чем у «латинствующих». Они были гуманитариями, он – практиком; они культивировали Слово, он – Дело»32. Поэтому сомнительно, чтобы ассимилированное русское барокко (в его единственном – учительном, церковно-умозрительном варианте) открывало главную дорогу к ценностям Ренессанса. Неубедительна логика «осветления» мировоззрения пессимистического, мистического, склонного к иррациональности. «Искусство барокко исходило из неверия в силу разума, из идеи иррациональности жизни. Нормой человеческого существования объявлялось страдание. Это была попытка восстановить средневековые представления в условиях, когда привычные церковные формы этого мышления были дискредитированы»33. Ю. Б. Виппер обращает внимание на то, что формирование европейского барокко произошло в тех странах, где наблюдался цивилизационный откат: «Барокко особенно ярко расцвело в XVII веке в литературе и искусстве тех стран, где феодальные круги в итоге напряженных социально-политических конфликтов временно восторжествовали, затормозив на длительный срок развитие капиталистических отношений, т.е. в Италии, Испании, Германии»34.

Можно понять исторические причины, которые привели к кризису Ренессансного мировосприятия. «Идеология эпохи Возрождения – «вымышленной» и крайне неустойчивой гармонии между идеалом и реальностью, неизбежно вела к эстетизации призрачности, иллюзии материального мира»35. Но почему историкам русской культуры необходимо исходить из «очищения» искаженного барочным пессимизмом Ренессанса, а не из Ренессанса подлинного, оптимистического, верящего в разум? Зачем нужна такая процедура двойной обратимости? Только потому, что барокко уже существовало? Да, в Европе был этап Контрреформации, когда идеал красоты и гармонии земного мира уже нельзя было просто не замечать, – пришлось принять «внешние» атрибуты, чтобы тут же их превратить в сон, в иллюзию, в обманку. Асимметрия, разорванность связей, нелогичность сочетания прекрасных человеческих тел и ликующей природы в соседстве со скелетом или черепом, просто несоразмерность средств изображения и его смысла – все может идти в ход при попытке напомнить о тленности и смертности всего в подлунном мире. Примером тому может служить анализ историка живописи. «Как истинный художник барокко, Рубенс изображал обнаженные и полуобнаженные тела в сильном возбужденном движении, где только возможно вводил схватки борьбы, погони, напряженных физических усилий… В этих постоянно, снова и снова варьирующихся мотивах схваток есть много, на современный взгляд, утомительного и внешнего. За ними чудится призрак пустоты. Усилия не пропорциональны цели. Похищение дочерей Левкиппа – двух рыхлых нагих красавиц – не требует и не оправдывает такой яростно динамической композиции с вздыбившимися конями, какую соорудил Рубенс на этот сюжет. Кстати сказать, такое несоответствие между действием и целью, между предельной мобилизацией сил и незначительностью препятствий вообще составляет одну из характеристических черт стиля барокко – стиля принципиально атектоничного, пренебрегающего понятием целесообразности»36. Европейские мыслители и художники столкнулись с духовным кризисом, вызванным невозможностью реализовать возрожденческие идеалы в наличных исторических условиях. Но это происходило в ПОСТренессансный период. Культура же России начала XVIII века находилась на ПРЕДренессансном этапе, выходила из Средневековья, и для нее естественнее было использовать именно традиции Возрождения – обратиться к корню новоевропейской модели миропонимания. Ведь культурная традиция не умирает только потому, что ее сменяет какая-либо другая. Теоретическая попытка доказать обратное требует слишком большой жертвы: приходится признать барокко мало структурированной художественной системой, способной на беспредельную гибкость, готовой приспособиться к любым требованиям инородных национальных моделей (вплоть до отказа от исходной позиции во имя противоположной), что и наблюдается в создании громоздких теоретических построениях. А. Н. Робинсон признает «свойственные мироощущению барокко трагизм, сознание обреченности в борьбе со злом и непрочности бытия, мучительное чувство неизбывности противоречий внутреннего мира человека и неизбежности страданий, присущая барокко концентрация изображения болезненных страстей и ужасов, мистических аллегорий и натуралистических деталей, изощренный эстетизм формы с его причудливой перифрастичностью (консептизм, эмблематика)… Трагизм барочного мироощущения возник на развалинах гуманистической «гармонии» Ренессанса, когда эпоха самодовольного подъема «духа личности» сменилась эпохой ее духовной депрессии»37. Но возможность усвоения традиций барокко в русской культуре исследователь объясняет так: «Отсутствие жестких художественных канонов и известная аморфность барочной образности, равноправное использование христианской и античной мифологии, а также широкое освоение как интернациональных, так и национальных явлений культуры – все это позволяло барокко чутко реагировать на условия различной национальной, религиозной и социально-исторической среды… барокко отличалось большей гибкостью в сравнении с нормативным классицизмом, вытеснившим его на Западе»38. «Главная закономерность эволюции литературного барокко выразилась в том, что в Москве оно преодолело глубинные традиции духовной депрессии, т.е. трагизм, пессимизм, скептицизм. Были существенно ослаблены религиозно-философские мотивы барокко. Усердные усилия ряда писателей-просветителей… позволили соединить в русском барокко прежние литературные навыки с духом государственного оптимизма становящейся Российской империи»39.

Ренессансная европеизация осуществлялась «сверху», по воле монарха и поэтому должна была пережить все трудности культурной трансплантации. Казалось бы, уже подобный случай имел место при крещении Руси и прошел он успешно и с малыми потерями. Но была существенная разница. Во-первых, Владимир принес христианство всем русичам. Петр же думал только о служителях государства (перспектива охватить остальной народ была весьма туманной). Во-вторых, упорство Владимира в давлении на Византию не было связано с кризисом на Руси и с ее государственной слабостью (киевский князь требовал в жены сестру императора Царьграда). Поэтому крещение страны воспринималось ею как свободный акт принятия новой веры из рук слабеющей христианской державы и осуществлялось в течение веков (в постепенном вытеснении языческих привычек). Петр же начинал европеизацию России под угрозой военного порабощения соседями, с осознанием отсталости своей страны и при нехватке времени на улучшение ее положении. Все нужно было делать быстро, в лихорадочной спешке, подгоняя нерадивых. А в культурном развитии приказной тон не самый лучший. Для описания государственных нововведений «сверху» характерен механизм «инверсии». На него указал В. Г. Хорос, описывая политические и экономические преобразования Великих Реформ Александра II. Но есть все основания этот механизм рассматривать более широко, применительно и к культурным процессам. «Железные дороги строились в эпоху промышленного переворота, который в России осуществлялся по законам развития страны «второго эшелона». Для него характерна ««инверсия» этапов складывания крупнокапиталистического производства (создание современных средств сообщения стало рычагом «насаждения» национального капитализма, тогда как в странах первого эшелона эти формы «увенчивали» складывание буржуазного типа хозяйства…)… Однако роль государства при этом оказывалась, как правило, двойственной и противоречивой: активно насаждая технико-организационные формы буржуазного хозяйства, оно… сознательно консервировало различного рода докапиталистические институты»40. Так как Россия являлась страной второго эшелона, то это означало, что развитие происходило иначе, чем в передовых странах, а именно: любое крупномасштабное мероприятие происходило под покровительством государственного аппарата, то есть сверху вниз. Данный вид развития имел свои особенности, такие как: технические усовершенствования проводились для сохранения устойчивости власти, вмешательство государства в экономику было чревато нерентабельностью организованного производства из-за сговора чиновничества и предпринимательства.