Михаил Иванов – Гений русского Возрождения. М.В. Ломоносов и великие стили новой русской литературы (страница 5)

Сам Петр, как и положено истинному сыну Ренессанса, замахивался широко, демонстрировал почти невероятное многообразие личных интересов и дарований, был способен на крайности в своих исканиях и потому, действительно, не походил на своих августейших потомков. (Скажем, он женился на простолюдинке, пойдя при этом на недопустимый для православия развод с первой женой). Описания И. И. Голикова интересны в трех моментах. Во-первых, показана трансляция западной бытовой культуры в петербургской среде. Во-вторых, дана логически противоречивая характеристика этой трансляции: «правила» для «свободного» поведения (т.е. почти «принуждение к свободе»). В-третьих, состав гостей ассамблеи больше похож на толпу итальянского карнавала или посетителей трактира, чем на круг светского раута послепетровского времени. Да, Петр своим авторитетом соединял в реальном салонном общении плотника и статского советника. Но уже при Елизавете Петровне на балу вместе с канцлером можно было встретить «худородного» малороссийского певца только в том случае, если его возлюбила императрица и возвела в графское достоинство. Возрожденческий расчет Петра на союз людей дела оказался слишком оптимистичным, восторжествовали сословные амбиции дворянства. Но свобода, «и блеск, и шум, и говор балов» сохранились и были через сто лет воспеты Пушкиным. Петербургское благородное сословие, а затем и провинциальное приняли это нововведение. Правда, и в случае с «плотниками» Петр приоткрыл дверь к свободе. Крепостной, оказавшись солдатом, становился государевым человеком, а при получении офицерского чина приобретал потомственное дворянство. Царь задумался о создании условий для социального роста всех подданных, хотя проблема крепостного права этим не решалась.

Чтобы переключить мысль своих подданных от поиска загробного вознаграждения на достижение земного успеха, Петр выдвинул явно мирскую идею общественного блага, которая выражалась в служении государству. Оно же в свою очередь стояло выше государя. Доказательством же тому, наглядным примером и служил образ жизни самого правителя – царя-труженика, лично и бытово явленного (в карнавальных уличных празднествах, на поле боя, на верфи «в пыли и в поте»). Религиозная идея богоизбранности монарха как «помазанника божия» осталась для политического оправдания абсолютности власти. Но акцент на служении общественному благу, земным делам располагал к представлению о «светской святости». Как писал Р. Пайпс, «истинно революционный аспект петровских реформ был сокрыт от современников, да и сам Петр едва ли понимал его. Он заключался в идее государства как организации, служащей высшему идеалу – общественному благу – и в сопутствующей ей идее общества как партнера государства»22. «Именно при Петре возникло понятие о государстве как о чем-то отличном от монарха и стоящем выше его… Он был первым российским монархом, высказавшим идею bien pubic (общественного блага – М. И.) и выразившем какой-то интерес к улучшению доли своих подданных. При Петре в России впервые ощутили взаимосвязь между общественным и личным благом; немалая часть внутриполитической деятельности Петра была нацелена на то, чтобы россияне осознали эту связь между частным и общественным благосостоянием»23. К сожалению, не все в России это ощутили, поиск партнерства государства и общества был направлен в основном на контакт монархии и дворянства, чьи отношения и выяснялись целый век путем дворцовых переворотов. Но старомосковская, средневековая норма служения кремлевскому владельцу всей Руси сменилась петербургскими правилами дворянской чести и долгом служения отечеству, российскому государству и императору.

Так петровский Петербург стал пространством, где началось становление ренессансной и постренессансной культуры, – правда, в суженных границах столицы, дворянского сословия и двора. Суровость обязательного служения России под грозным взглядом монарха-труженика компенсировалась вольностью частной жизни по правилам ассамблейной игры. «Каков модуль, какова мера этой «правильной игры»?.. мера эта – равенство, дух которого верно схвачен в «Арапе Петра Великого», – равенство и свобода»24.

При последующем расширении дворянских свобод создавались условия для появления социально ответственных, независимо мыслящих и гуманных дворян. Но зато положение социальных низов последовательно ухудшалось. «Вольность дворянская» расширялась за счет предельного урезания прав крестьян, режим крепостничества к концу XVIII века достиг крайнего ужесточения. Наблюдалось расширение пропасти между культурами привилегированного верха и бесправного низа. Русский дворянин вполне свободно чувствовал себя в светских парижских салонах, а своими «отсталыми» крестьянами воспринимался как иностранец. В культурном отношении возникала опасность формирования страны с колониальным режимом, где покоренное население превращалось в туземцев. Возникало неустойчивое положение. Генезис Возрождения был направлен на сплачивание нации в рамках единой культуры. С тосканского наречия «Божественной комедии» Данте и с перевода Лютером «Библии» на немецкий начиналось становление национальных языков Италии и Германии. Технические, архитектурные, военные, научные и административные новшества Петра имели западноевропейский ренессансный источник. Однако они, будучи в России заимствованиями, еще не создавали в своей совокупности русский Ренессанс. Это было только начало. Требовался культурный взрыв и большой кропотливый труд деятелей русской литературы, живописи, архитектуры, скульптуры, историков, философов.

Особенно остро вставал вопрос в связи с развитием русской литературы – наиболее емкой хранительницы культурной памяти. Не могла же словесность XVIII века возникнуть на пустом месте, на нейтральной гладкой площадке, очищенной, так сказать, от всех следов московских суеверий. Механическое перенесение идей и образов Ренессанса в русское национальное сознание можно объяснить навязыванием, но тогда никак не разрешимой оказывается проблема их сохранения и развития. Лишение русской литературы возрожденческого этапа не только затрудняло понимание литературы Нового времени, но и ставило под сомнение ценность восьмисотлетней древнерусской литературы, порождало подозрение, что она отличалась бесплодностью. Так как допетровская словесность изучалась академической филологией намного дольше, то в науке было накоплено много наблюдений о связях древнерусского искусства с западноевропейским эпохи Средневековья и о характере заимствования их опыта. Д. С. Лихачев, размышляя о судьбе русской культуры, указал на один плодотворный механизм ее становления, назвав его трансплантацией. Лихачев не случайно использовал биологический термин, представляя развитие культуры как животворный процесс, утверждая, например, что в киевский период многонациональность «византийско-болгарской культуры имела существеннейшее значение для ее «трансплантации» на Русь»25. При органическом развитии социума изменения в культуре понимались как плавный подъем, но при «трансплантации» в нее открытий другой культуры положение менялось: нужно было их «породнить» с базовыми традициями культуры воспринимающей, обеспечить «вживление».

Д. С. Лихачев предложил такую концепцию ренессансного русской культуры. Предвозрождение и последующее Возрождение – стадии культурного развития, общие для всего человечества. Они могут быть достигнуты и могут быть пропущены в культурном развитии народа, но тогда недостаток должен быть восполнен в последующем за счет общего культурного опыта человечества. На Руси было Предвозрождение, давшее таких гениальных художников, как Андрей Рублев и Феофан Грек. Но Предвозрождение (XIV–XV вв.) не перешло в Возрождение.

В культуру Предвозрождения вошли вершинные достижения общечеловеческой мысли и искусства: отношение человека с богом стало осознаваться как личное, достигающее у разных людей разной глубины. Возникло стремление все больше понять себя, психологизировать постижение душевной жизни. Статику состояний сменяет динамика проникновения. Возникает ощущение неполноты и несовершенства любого конкретного человеческого изречения: витиеватость и склонность к потоку синонимов («плетение словес») отражали осознание именно бесконечности процесса познания. Появились истолкования религиозных догматов силою ума испытующего, а это пахло ересью – и не из-за измены официальной доктрине, а из-за дерзости отдельного лица или группы лиц присвоить себе право рассуждать о высоких материях вне собрания князей церкви. К чему это привело, можно увидеть и в веке шестнадцатом. Ермолай – Еразм договорился до того, что и у государя есть обязанности перед Богом и своими «людьми». Пересветов заявил, что все должны быть равны перед верховной властью, а достоинства определяются заслугой, но не родовитостью. Курбский имел дерзость написать историю, где показал несовершенство, духовное падение царя – и царя ныне живущего, коему он был «холопом» по всем официальным формулам. Началось оправдание тела (в нем не только грех), явно снизилась роль религиозных аргументов в обосновании этики, политики, торговых и промышленных дел. «В первой половине XVI в. возрожденческие идеи сказались в публицистике. Здесь появилась типичная для Возрождения вера в разум, в силу убеждения, в силу слова, стремление к преобразованию общества на разумных началах, идея изначальной естественности устройства мира, «естественного права», идея служения государства интересам народа и многое другое»26. Слабые корни Предвозрождения могли бы со временем и укрепиться, если бы не вмешательство безжалостной силы. Все закончилось трагедией русского Предвозрождения. Культура Возрождения – детище городов, причём городской интеллигенции. Именно там – в Новгороде и Пскове – и возникли первые ереси и очаги свободомыслия. Но эти торговые центры были разгромлены Москвой. «Духовные силы народа поглощались трудным развитием централизованного государства. Союз церкви и государства укрепил церковь, способствовал подчинению церкви государству и усиливал церковь государственной мощью против еретиков и свободомыслящих. Процесс секуляризации, с самого начала недостаточно активный из-за отсутствия своей языческой античности, был подавлен и выразился только в огосударствлении церкви, отнюдь не способствовавшем открытию человека в сфере мысли. В XVI в. начинается полоса застоя»27. Культура – победительница (церковно-государственный монополист) начинает напоминать золоченый орех с засохшим ядром. Появляется имитация эмоционального стиля прошлых времен. «Стиль этот сильно формализуется, отдельные приёмы окостеневают, начинают механически применяться и повторяться, литературный этикет начинает отрываться от живой потребности в нем и становится застылым и ломким… Все очень пышно и очень сухо и мертво… Задача автора состоит только в том, чтобы представить историю как государственный парад, внушающий читателю благочестивый страх и веру в незыблемость и мудрость государства»28.