Михаил Иванов – Гений русского Возрождения. М.В. Ломоносов и великие стили новой русской литературы (страница 4)

Когда на границах Италии окрепли большие национальные государства, судьба этой раздробленной на малые республики и княжества страны была решена. Французы с севера, а испанцы с юга установили свой диктат. Но модели улучшения жизни, разработанные вчерне и частично воплощенные в итальянскую реальность, в разном объеме и в разных направлениях были усвоены европейцами в последующие века. Нагота персонажей на фреске Микеланджело «Страшный суд» вызвала гнев церковных ханжей (началась «Кампания Фигового листка»). На прискорбно известном Тридентском соборе было решено тела задрапировать, что и сделал художник, получивший кличку «штанописец» (смех не запретишь). Микеланджело просил передать папе «Удалить наготу легко. Пусть он мир приведёт в пристойный вид». – Ответ явно ренессансного типа. В Испании же изображение обнаженного тела преследовалось еще два с половиной века, но до нас дошли великие полотна бесстрашных Диего Веласкеса («Венера перед зеркалом») и Франсиско Гойи («Обнаженная маха»). Еще более впечатляет следующий пример. «Едва ли не единственным случай заступничества за ведьм со стороны светских властей представляет пример Венеции… В 1518 году правительство республики было извещено о том, что в Валькамонике инквизитор уже сжег 70 ведьм, да столько же у него сидит в тюрьме в ожидании суда, да сверх того уже заподозрено еще 5000 человек, т. е. почти четверть всего населения той местности. Сенат и совет были встревожены этою кампаниею истребления граждан республики и вступились за жертвы. Инквизитор сейчас же пожаловался папе, и тот сделал совету Десяти строгое внушение – не соваться, куда не спрашивают. А так как совет не очень испугался этой острастки, то папа в феврале 1521 г. дал инквизиторам полномочие отлучать от церкви, гуртом и поодиночке, смотря по ходу дел, всех и каждого, кто будет заступаться за ведьм и вообще мешать инквизиции. Но и булла папская не проняла совета Десяти. В марте он преспокойно издал особый наказ для судопроизводства по делам о колдовстве, причем мимоходом отменил все уже состоявшиеся решения по этим делам. На угрозы же папского легата совет твердо и спокойно отвечал, что население Валькамоники так бедно и невежественно, так нетвердо в истинной вере, что ему гораздо нужнее хорошие проповедники, нежели преследователи, судьи и палачи»14.

Мнения о злоупотреблениях инквизиции в частном порядке могли высказываться и ранее, равно как и сомнения в существовании ведьм. Но в данном случае сформулирована официальная, государственная, гражданская позиция на юридическом языке. Причем возражение направлено не на достижение небесного блага путем кровавых расправ, а на улучшение земной жизни (экономическими и просветительскими способами). Костры инквизиции чадили еще три века. Но они не смогли закоптить идеал Возрождения, который открывал путь развития гуманной и рациональной правовой мысли.

Итак, Возрождение является историческим типом культуры, который возникает на основе редкостного сочетания благоприятных социальных, политических и природных условий, дает богатые материальные и духовные результаты, но в таком «тепличном» режиме оказывается системой, неустойчивой в пространстве и времени. Более архаические, но и более стабильные сообщества по мере возможностей осваивают достижения Ренессанса, обеспечивая рост и развитие собственной культуры. Однако не следует думать, что происходит простой размен крупной купюры на мелкую монету. Безусловно, возможно заимствование поверхностных признаков и форм под влиянием моды и авторитета (буквальное копирование требований античного ордера в архитектуре, закон трех единств в трагедии классицизма). Но важные открытия Возрождения встраиваются в культурную жизнь для решения возникающих актуальных и значительных проблем. В борьбе с монополией папства на вмешательство в политику европейских монархов те, отстаивая уже свои государственные интересы, поддерживают использование и развитие национального языка. Придворный быт и ритуал пронизывает стремление к удобству, изяществу, разнообразию в модах, кулинарных и парфюмерных предпочтениях, возвеличиванию любовных чувств и снисхождению к легким увлечениям. Строятся замки, похожие на итальянские дворцы и виллы. Столичные веяния подхватывают состоятельные представители привилегированных сословий. Обогащается частная жизнь, растет интерес к чтению, коллекционированию скульптур и картин. Первоначально высшие слои общества сильно отделяются от «черного люда». Может господствовать потребительский интерес к ренессансным благам, они воспринимаются как привилегии благородного сословия. Но это уже не средневековые привилегии.

В основе гена Возрождения лежат несколько фундаментальных установок. Секуляризация культуры ориентирует на получение счастья на земле. «Данный тип культурного сознания сформировался в европейском искусстве как следствие эпохи Возрождения… Россия усваивает этот новый для нее гуманистический взгляд на природу человека»15.

В каждом человеке признаются дарования, приравнивающие его если не к богу, то ангелу. Личность должна облагородить себя и улучшить этот, земной мир. Свобода является условием творчества. В рамках замкнутого привилегированного анклава эти установки можно переинтерпретировать как естественное вознаграждение за сословные добродетели (дворянство), старания предков (наследники богачей) или соплеменников (представители белой расы – плантаторы). Эгоизм привилегированной группы, конечно, делает большинство ее представителей недостаточно проницательными в вопросах социальной справедливости. И все же установка на принципиальное равенство людей, хоть и урезанно, но начинает регулировать поведение всех членов «осчастливленного» слоя, облагораживая его. Наиболее же вдумчивые и совестливые готовы распространить выгоды своего социального круга и за его пределы. Для крепостнической России такой процесс был особенно значимым. Например, Г. А. Гуковский так писал о развитии взглядов крупнейшего отечественного драматурга XVIII века Д. И. Фонвизина: «В публицистике Фонвизина, как и в его художественном творчестве, понятие о дворянине все более теряло узкосословный и даже узкоклассовый характер, превращаясь в понятие лучших людей отечества. Отсюда оставался один шаг до признания дворянских привилегий недействительными»16. Разумеется, речь шла не о равном закрепощении всех жителей России, а о наделении низших сословий дворянскими «вольностями», что в перспективе предполагало равноправие перед законом и формирование гражданского сознания у русских людей.

Такая перспектива исторически возникла в итальянских торговых и ремесленных центрах, где все горожане были не только свободными людьми, но составляли общество, влияющее на власть. Это был их город, который хотелось улучшать в стремлении к идеалу. Создавая свой идеальный город по образу и подобию венецианского рая, абсолютный монарх Петр I не задумывался о социально-политических и правовых корнях итальянского эксперимента. Но вольно или невольно царь принял ведущую ренессансную установку: главным условием государственного успеха является создание техносферы, воплощением которой является город – и город нового типа. Как справедливо утверждал А. М. Панченко, следовало «достигнуть уровня европейской цивилизации, по мнению Петра, не производством слов, а производством вещей… если прежде весь мир, все элементы мироздания, включая человека, воспринимались как слово, то теперь и слово стало вещью… таковы надписи на триумфальных вратах и названия кораблей российского флота»17. Историки предполагают, что Петр овладел несколькими десятками ремесел (от корабельного мастера до зубного врача). Универсальность и размах его знаний и умений характеризует его личность как возрожденческую. Петр прежде всего инженер, делатель материально явленных предметов. И поэтому он созидатель. Он нигилист по отношению к красотам туманных слов, восхвалению религиозной мистики и пассивного ожидания чуда, сочувствует доктринальному прагматизму лютеран и кальвинистов. «Основной принцип, на котором базируются реформы Петра – принцип полезности. Применительно к Церкви он означал полное подчинение ее государству, отчуждение ее доходов и земельных владений… Православие царя – бытовое, лишенное не то что экзальтации, но обыкновенной религиозной теплоты… Петр не ценил человека созерцательного и превыше всего ставил человека деятельного»18.

Но это не значит, что преобразователь далек от духовных проблем. Просто в тот новый «материальный мир», мир Петербурга Петр вносит новый «культурный порядок», неизбежно проявляя властность в его регламентации. На финском взморье, на окраине живущей «по старине» московской «земщины» царь строит… не подобие мстительного кромешного ада – опричнину, – а ренессансный «парадиз», рай для деятельных людей. Не всегда терпеливо, но последовательно и неотступно Петр расширяет круг бытия любезной ему Немецкой слободы, позволяя пока жить по-старому крестьянам, мещанам, старообрядцам, мелким и средним купцам. Побывав за границей, царь убеждается в единосущности быта, нравов Кукуя и европейских салонов. И затем… Еще в середине XVIII века И. И. Голиков стал собирать рассказы знавших Петра людей и документы его царствования. И вот как описаны социальные и культурные аспекты осознанных преобразователем нововведений. «Великий государь, почитая всегда обходительность и вежливость первою, так сказать, ступенью к просвещению подданных… по первом выезде своем из чужих краев учредил… ассамблеи, а после привел он их в правила»19 «Друзья могут видеться в сих собраниях и рассуждать о своих делах или о чем-нибудь другом, осведомляться о домашних и чужестранных новостях и препровождать таким образом с приятностию время… всякой по своей воле может сесть, встать, прохаживаться, играть, чтоб никто тому не препятствовал»20. «Знатные люди, яко-то дворянство, высшие офицеры, знатные купцы, хорошие художники, мастеровые и плотники корабельные, ученые и статские чиновники всякого звания имеют свободу входить в ассамблею, равно как и жены их»21.