Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 99)

Словом, невеселое и небогатое житье было у нашего осельского попа Евгения Глухарева, и вряд ли с него нужно было требовать уплаты чрезвычайного налога. И уж совсем нелепо было брать у него пятиалтынный.

После попа мы поехали в деревню Сухой Починок к мельнику. Я его немножко знал и прошлым летом — еще при Временном правительстве — напечатал в ельнинской «Народной газете» заметку о том, что он отказывается молоть крестьянам хлеб за деньги, а требует натуральной оплаты. Если же и соглашается смолоть зерно за деньги, то установленную таксу самовольно повышает в два или даже три раза.

Однако и у мельника нам не повезло.

В восемнадцатом году, как это довольно часто случалось и раньше, в наших краях был неурожай и почти все мельницы стояли. Не работала мельница и в Сухом Починке. Давно уже не запускался дизель, кое-где он даже стал покрываться ржавчиной.

Мы провели с мельником часа два, но он твердил одно и то же:

— Сами видите, никакой работы у меня нет. И нет уже давно. Откуда могут взяться деньги?.. Уж если на то пошло, берите дизель — все равно мне теперь он не нужен.

Но взять дизель Новиков, конечно, не мог. Таких полномочий, чтобы вместо денег брать машины, у него не было.

Так мы и уехали ни с чем.

— Ну а теперь в Ельню, — сказал Новиков. — Поеду отчитываться и свезу все, что собрал.

И он уехал в Ельню, а я остался работать в волисполкоме.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НА РАБОТУ — В ЕЛЬНЮ

Во второй половине октября я получил от Ельнинского уисполкома письмо, написанное на машинке и подписанное С. Филипповым.

В нем сообщалось, что я назначен членом коллегии Ельнинской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности и мне необходимо немедленно приехать в Ельню и приступить к исполнению своих обязанностей.

Я был, прямо скажем, удивлен, что мне предлагают такую боевую должность, удивлен, в частности, потому, что был еще молод и неопытен, а потом — опять же! — меня сильно смущало мое зрение: видел я плохо, на улице часто не узнавал хорошо знакомых людей. А в ЧК, по моим представлениям, человек должен был видеть на три версты вперед и в переносном, и в буквальном смысле.

Однако же надо было собираться.

Перед моим отъездом пришел ко мне знакомый парень из деревни Оселье.

— Знаешь, — сказал он, — валяется у нас несколько лет револьвер. Откуда взялся, и сам не знаю. Только нам он не нужен. Возьми, пожалуйста, и сдай куда следует. А то еще попадет за него…

И он передал мне небольшой, совершенно запущенный револьвер. По внешнему виду он напоминал наган, но был гораздо меньше, и к тому же верх его был никелирован. Впрочем, во многих местах никелировка стерлась, и револьвер казался более ржавым, чем никелированным.

Можно из него стрелять или нет, я так и не узнал: в барабане был всего один патрон. Израсходовать этот единственный патрон, чтобы узнать, стреляет ли револьвер, мне было жалко: ведь тогда уже совсем ничего не останется.

— Хорошо, — сказал я пришедшему. — Как раз завтра я еду в Ельню. Сдам твой револьвер куда следует. Не беспокойся…

И вот с этим револьвером и уисполкомовской бумагой я и пошел вечером на станцию.

Поезд на Ельню — а до нее по железной дороге сорок верст — должен был отойти в два часа ночи. Но он опаздывал. Поэтому я не уехал ни в два часа, ни даже тогда, когда наступило утро. Но утром начальник станции обнадежил: мол, теперь уж ждать совсем недолго…

Томясь ожиданием, я то выходил на платформу, то подходил к еще закрытой билетной кассе, то сидел на деревянном диване в зале ожидания. И где бы я ни был, всегда неподалеку от меня оказывался здоровый матрос, вооруженный с ног до головы. Грудь его крест-накрест перехватывали ленты, набитые патронами, на правом боку кобура, из которой выглядывала рукоятка нагана, слева тоже болтались какие-то «штучки», наверно гранаты.

Я спросил у кого-то: что за матрос такой?

— Да это из ЧК… За порядком тут смотрит…

Ну, раз из ЧК, то бояться нечего, тем более мне…

Спокойно сидя на диване, я стал вынимать из кармана записную книжку — мне понадобилось что-то записать. Но достать книжку мешал тот самый револьверчик, который я вез в Ельню. Я вынул его, затем достал записную книжку, снова сунул в карман. Едва я успел это сделать, как передо мной уже стоял матрос.

— Гражданин, за мной! — грозно скомандовал он.

Я пошел за ним.

Матрос завел меня в совершенно пустой коридор, через который пассажиры обычно выходили к поезду, прижал к стене и наставил прямо в грудь — увы! — совсем не пустой наган.

— Гражданин, сию же секунду сдайте оружие и предъявите документы!

Я нисколько не испугался, и внутренне меня разбирал смех. Я чувствовал, что сейчас произойдет отнюдь не то, что ожидал мой грозный матрос.

Медленно я достал из кармана свернутую вчетверо исполкомовскую бумагу и подал матросу. Тот стал внимательно читать ее, следя в то же время одним глазом за мной, потом моментально убрал наган от моей груди и уже совсем другим голосом сказал:

— Извините… Я ведь не знал… Вы бы сказали… А то как-то нехорошо вышло…

— Да нет, все хорошо, — ответил я, улыбаясь. — Ничего не случилось. Так ведь и должно было быть…

Мы вышли на платформу и долго ходили взад и вперед. Разговаривали, рассказывали друг другу разные случаи. А когда пришел поезд, расстались почти что друзьями.

Так на станции Павлиново состоялось мое «посвящение» в члены коллегии Ельнинской уездной ЧК.

В день приезда я знакомился с учреждением, в котором мне предстояло работать, а также с его сотрудниками. Я расспрашивал, кто чем занимается, а заодно выяснял и то, что буду делать сам, потому что никакого понятия об этом у меня пока что не было.

Из разговоров я узнал, что председателем Ельнинской ЧК является Сергей Степанович Филиппов, тот самый, что возглавляет и уком партии, и уисполком. Он, конечно, хорошо осведомлен, что делается в ЧК, тщательно следит за ее работой, но бывает здесь редко из-за невероятно большой занятости. Обычно работники ЧК в нужных случаях либо сами идут к нему, либо он вызывает их. Повседневной работой ЧК руководит заместитель председателя. Кроме того, в комиссии есть секретарь, письмоводитель, машинистка… Ну и, конечно, сторож, который живет в деревянном флигеле, во дворе…

И тут мне внезапно вспомнилось, что дом этот, куда я пришел прямо с вокзала, — мой старый знакомый.

До революции в нем помещалась землеустроительная комиссия. И это сюда привели меня осенним вечером тринадцатого года к Михаилу Ивановичу Погодину, который собирался свезти меня в Смоленск, чтобы показать глазному врачу. Это здесь Михаил Иванович сидел за письменным столом, уютно освещенным керосиновой лампой с зеленым абажуром. Это здесь он разговаривал со мной… И наконец, это здесь, в нижнем этаже деревянного флигелька, дважды ночевал я у сторожа землеустроительной комиссии: один раз перед тем, как уехать в Смоленск, другой — после приезда оттуда…

Эти воспоминания скрасили день моего приезда. А то, признаться, я побаивался очутиться среди «чужих людей» да еще в незнакомом месте. Оказалось, что и место знакомое, и люди совсем-совсем не чужие.

Однако же, несмотря на это, вечером того дня, когда я переступил порог бывшей землеустроительной комиссии, получилось, что деваться мне некуда: никакого пристанища в Ельне не предвиделось. Днем забыл поговорить об этом, вернее, не забыл, а постеснялся начинать именно с этого личного вопроса… А потом все разошлись, и я в полном одиночестве блуждал по всем пяти комнатам здания ЧК, не зная, как же в конце концов поступить…

Вывел меня из затруднительного положения не кто иной, как Сергей Новиков.

Как, откуда и почему появился он в тот вечер в здании ЧК, не помню. Допускаю, что он все же был сотрудником ЧК, но странно, что после я ни разу там его не видел.

Сергей предложил:

— Пойдем ночевать ко мне. Я живу один. Никакого неудобства от твоего присутствия не будет.

Мне очень не хотелось идти к этому человеку, но куда денешься?

Жил Новиков где-то на окраине города. Двор его квартирного хозяина одной стороной примыкал к городской улице, а противоположная сторона выходила прямо в открытое поле.

Ходить по Ельне темными осенними вечерами было в то время совсем не просто. На безлюдных улицах — ни фонаря. Всюду непролазная грязь. Ельнинские дощатые тротуары пришли в упадок: многие доски сгнили и поломались. То тут, то там зияли провалы и выбоины, невидимые вечером. И тот, кто по незнанию или неосторожности попадал в них, легко мог искалечить ноги.

Но в общем-то мы благополучно добрались до нужного дома.

И хотя в своей жизни я видел много всякого, комната Новикова произвела на меня удручающее впечатление. Это было узкое — вроде коридора — длинное помещение, отделенное от хозяйских «владений» тонкой тесовой перегородкой, не доходившей до потолка. Так что хозяин мог слышать не только каждый твой чох, но даже каждый твой вздох. Пол в комнате грязный, заплеванный и, конечно, давно не видевший веника.

Когда-то комната была оклеена обоями, но от них остались жалкие обрывки, свисавшие со стен и потолка. Меблировка также соответственная: убогая койка, неряшливо накрытая одеялом неопределенного цвета, на которой спал Новиков, два чуть живых венских стула и маленький треугольный столик у окна. У стены стоял диван, спать на котором предстояло мне, но лучше бы спать где-нибудь на земляном полу, чем на этом диване: весь он грязный, засаленный и, вне всякого сомнения, обильно клопяной; обивка во многих местах порвалась, и сквозь дыры проглядывало то, что когда-то называлось пружинами. В дополнение ко всему в комнате было невероятно сыро и холодно; дурно пахло гнилым, каким-то особенно затхлым деревом.