Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 98)

ЧЛЕН РКП(б)

Во время своей поездки я не только многое перенес и претерпел, но очень многое увидел и понял. Мне стало до боли ясно, в каком бедственном положении очутилась наша Родина — молодая Советская Россия, как много у нее врагов, готовых без всякого сожаления задушить ее, растерзать, растоптать.

И я не раз думал, что мы сначала можем остановить своих врагов, а потом и разгромить их только в том случае, если объединимся вокруг партии, вокруг Ленина, если все, как один, встанем на защиту Советской власти. Другого пути быть не могло.

И еще весной у меня появилось желание подать заявление с просьбой, чтобы меня приняли в Коммунистическую партию.

Такое заявление я написал, однако, не сразу. Волостной партийной организации у нас не было, предстояло обращаться прямо в уездный комитет партии. А в этом случае нужно было набраться смелости: все-таки уезд, инстанция довольно высокая. Да там и не знает меня никто… Вот я и продолжал раздумывать. Если бы существовал тогда комсомол, я не ждал бы ни дня, сразу вступил в него. Но комсомола в ту пору еще не было.

В конце концов я все-таки отважился и написал в уком партии о своем желании. Произошло это, по-видимому, в конце июля. А в августе я уже получил партийный билет, специально приехав за ним в Ельню.

Я думаю, что каждому, кто вступает в Коммунистическую партию, момент получения партийного билета запоминается если не навсегда, то, во всяком случае, на очень долгий срок. А когда получал свой билет я, выдача его в силу особых обстоятельств того времени запомнилась мне настолько ярко, что кажется, будто это было совсем-совсем недавно. И я помню все до мельчайших подробностей.

Председателем Ельнинского укома партии, а также председателем уисполкома был в то время очень известный в наших местах большевик, бывший учитель Сергей Степанович Филиппов, сыгравший крупную роль в становлении и укреплении Советской власти в Ельнинском уезде. Секретарем же укома партии был человек по фамилии Меркин. Имя его я, к сожалению, позабыл. Вот к нему-то меня и направили для получения партийного билета.

Меркин работал в небольшой, продолговатой и довольно темной комнате с одним окном. Когда я вошел к нему, он сидел за столом лицом к двери и спиной к окну. На нем была черная кожаная куртка, хотя день стоял на редкость теплый. Я открыл дверь и прямо-таки ахнул от удивления, не понимая, куда же это я попал. Весь стол, стулья, подоконник и вообще все, что имело плоский верх, все было завалено большими пачками денег. Тут были и царские бумажные деньги всех достоинств — от одного рубля до катеринки, то есть до ста рублей, и керенки — сорокарублевые и двадцатирублевые, затем шли какие-то облигации, купоны и прочие ценные бумаги. Такого количества самых разнообразных, разноцветных денег, собранных в одном месте, я не мог себе даже представить.

Заметив мой недоуменный взгляд, Меркин сказал:

— Не удивляйтесь! Это мы по решению уисполкома обложили всех буржуев чрезвычайным налогом[19]. Вот и идут все деньги сюда. Я их должен принять, пересчитать, записать, сдать в казначейство… Уже несколько дней вожусь с этим делом… А вы ко мне?

— Да, я к вам. Мне сказали, что вы должны выписать мне партийный билет…

— Хорошо, — ответил Меркин, — это мы сейчас сделаем… Ах, черт! Даже посадить вас некуда… Ну да ладно: дело-то не длинное.

Он спросил мою фамилию, вынул из ящика стола какие-то бумаги, что-то проверил по ним, затем прямо на денежной пачке заполнил бланк партийного билета, подписал его, поставил печать и, вручая мне, сказал:

— Ну вот получайте! Подпись Филиппова уже есть. Так что все как следует.

И, уже отдав мне билет, продолжал:

— Вы из Осельской волости. Это кстати. Во всех волостях местные богатеи тоже обложены чрезвычайным налогом. В Осельской волости собрать этот налог мы поручили Сергею Новикову. Возможно, ему понадобится помощь. Свяжитесь с ним и помогите, если потребуется. Хорошо?..

Двухэтажный каменный дом, в котором помещались уком партии и уисполком, стоял как раз против городского сада. Выйдя от Меркина и перейдя улицу, я и пошел туда. Мне надо было обязательно побыть одному, а в эти часы в городском саду обычно редко кто бывает.

Я нашел самый что ни на есть укромный уголок и сел на скамью. Достал из кармана записную книжку и вынул вложенный в нее партийный билет. Я бережно держал его то в правой, то в левой руке; с какой-то особой радостью, а может, даже с восторгом читал вписанные в него свои имя, отчество и фамилию; несколько раз прочел печатный текст билета, любуясь формой шрифтов и симметричностью их расположения.

Словом, я был и удовлетворен, и счастлив, что наконец-то держу в руках собственный партийный билет, что отныне я член Российской Коммунистической партии большевиков.

— Вот видишь! — сказал я самому себе, причем сказал вслух. — Теперь, брат, держись!..

«Да, теперь в самом деле надо держаться как следует», — добавил я уже мысленно, снова вкладывая билет в записную книжку.

Налюбовавшись им в полной мере, я уже не мог сидеть спокойно: меня словно подмывало. И, подождав минуты две-три, я поднялся со скамейки и зашагал по направлению к вокзалу, хотя до поезда было еще далеко.

Вернувшись из Ельни, я разыскал Сергея Новикова. И когда увидел его, то был несказанно удивлен.

Оказывается, Сергея Новикова я знал еще мальчишкой. Это был сын кулака, жившего в деревне Захарьевское; его, то есть Сергея, у нас больше знали не по фамилии, а по прозвищу — Сергей Хромой: одна нога у него была повреждена, и он ходил на деревяшке.

Меня удивило, каким образом этот мой старый знакомый оказался в партии и почему именно ему поручили столь важное дело, как сбор чрезвычайного налога.

Сразу же вспомнилось, как еще летом тринадцатого года, когда я только что закончил сельскую школу, мне пришлось впервые столкнуться с Сергеем Хромым. Некий неизвестный мне промышленник в весьма больших количествах выжигал в нашей местности древесный уголь и отправлял его куда-то по железной дороге. Всеми работами полновластно руководил Сергей Хромой, который уж очень сильно эксплуатировал всех, кому только приходилось работать у него. Он, вероятно, по совету своего хозяина не держал постоянных рабочих — им ведь надо было платить постоянную заработную плату. Поэтому все вывозили на себе поденщики, которых Сергей Хромой заставлял работать по двенадцать — четырнадцать часов в сутки. Поденщиков шло к нему много: и взрослые мужчины, и парни, и девушки, и подростки, — ведь деваться-то было некуда, других работ поблизости не предвиделось. Но принимал на работу Сергей Хромой далеко не всех: отбирал самых здоровых, самых выносливых и безотказных. А иных хоть и брал, но только после того, как поиздевается над ними, покуражится. Особенно это относилось к новичкам, к тем, что пришли впервые.

Что касается платы за работу, и тут царил полнейший произвол: сколько назначит Хромой, столько и получай.

Я сам бывал на поденке у Сергея Хромого и не только видел, но и самолично испытал все ее прелести. Хотя работа (пусть даже самая трудная) начиналась с восходом солнца и продолжалась до полной темноты, Сергей Хромой платил некоторым поденщикам, в особенности подросткам, лишь по двадцать (подчеркиваю — по двадцать) копеек! Другие, к которым он был более милостив, получали дороже — по двадцать пять или даже по тридцать копеек, а в редких случаях и по пятьдесят…

И вот этому человеку я должен был помогать! Все это как-то не вязалось с моими представлениями о правде, справедливости. Однако что я мог сделать? Сергей Новиков уже работал в Ельне, ему даны были большие полномочия, от укома и уисполкома. А кто я такой? Я даже и не думал тогда, что могу что-либо сделать с Новиковым.

Держал себя Новиков как большой и важный начальник. Ссылаясь на то, что ходить ему трудно, он забрал в волисполкоме единственную лошадь и рессорный экипаж, конфискованный у какого-то помещика, и ездил по волости и по делу и без дела, картинно восседая на мягком сиденье: знай, мол, наших! Одевался он «по-комиссарски»: длинное кожаное черное пальто с широким поясом и черная — тоже кожаная — фуражка.

Когда я завел разговор о том, что уком поручил мне помогать ему в работе по сбору чрезвычайного налога, Новиков ответил:

— Опоздал твой уком. Я уже всюду побывал и у всех взял сколько было можно. Вот не был только у вашего осельского попа да в Сухом Починке у мельника. Если хочешь, поедем…

Я согласился.

К нашему осельскому попу Евгению Глухареву, собственно, можно было дойти и пешком — жил он совсем рядом. Но ради форса Новиков решил и к поповскому дому подкатить на лошади, в рессорном волисполкомовском экипаже — так будет солидней, авторитетней.

Но тут мне сделалось как-то очень неловко. Я попросил Новикова:

— Идите вы к попу один, без меня. Он меня хорошо знает, я вырос у него на глазах. Для него я просто мальчишка. Право же вам, одному лучше будет.

Новиков пошел один.

Минут через тридцать он вернулся.

— Ну как? — поинтересовался я.

— Да что как? Вот дал пятнадцать серебряных копеек (и он показал мне старый, стертый пятиалтынный) и сказал, что больше нет ничего, хоть всю душу выпотрошите…

Я думаю, что это была правда. Наш осельский церковный приход был крайне бедным. А семья у попа большая. Попадья, правда, давно умерла, но оставила нескольких дочек. Они уже выросли и перевыросли, замуж не вышли, делать ничего не умели и сидели на отцовской шее. А попу в то время было уже под семьдесят…