Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 97)
Христину поддержали братья и в первую очередь — Филимон. Ей удалось избавиться от притязаний Платова, хотя мачеха очень хотела поскорее сбыть с рук свою падчерицу.
Дело этим, однако, не кончилось. После злополучной поездки за хлебом, осенью, когда Филимон вернулся домой чуть живым, а потом сразу же ушел из отцовского дома, Платов снова закинул удочку относительно Христины. И тут уже оборонять ее было некому: Филимон ушел, а слово старшего брата Александра для мачехи ничего не значило. Ведь Александр — инвалид, человек беспомощный, — так разве мачеха послушается его? А отцу, может быть, и жаль было Христину, но перечить жене он не смел.
Положение осложнялось и тем, что семья лесника готовилась и вот-вот должна была уехать на родину, в Белоруссию. Брать с собой Христину мачеха не собиралась. И той просто некуда было деться.
Так в конце концов и принудили Христину выйти замуж за Платова. Осенью восемнадцатого года Лесная Царевна навсегда покинула свое лесное царство и поселилась в деревне Высокое.
Летом двадцать второго года я опять приехал в Глотовку. Узнал, что муж Христины умер, и мне сильно захотелось увидеть ее: ведь мы не встречались уже несколько лет, и я ничего не знал о ней.
Пошел в Высокое, без труда отыскал хату, в которой когда-то жили братья Платовы.
Не знаю, обрадовалась ли Христина моему приходу или, наоборот, про себя ругала меня, что я отважился прийти к ней, но предложила сесть на лавку возле обеденного стола, а сама села на скамью напротив.
Из нашего разговора вначале ничего не получалось: мы либо перекидывались короткими, ничего не значащими фразами, либо даже молчали, не зная, о чем говорить, с чего начать.
Но постепенно разговорились, и Христина, ничего уже не скрывая, рассказывала о себе:
— У меня не было другого выхода, хотя я и знала, на что иду, знала, что будет плохо. Только все же не предвидела тогда всего. «Плохо», вы знаете сами, бывает разное. А на мою долю выпало такое «плохо», что плоше уже и придумать нельзя… Сразу же после свадьбы — года еще не прошло — родился ребенок. А через год — другой. Но это еще ничего: такая уж наша женская доля. Самое тяжкое началось потом. Не успел появиться второй ребенок, как моего (Христина так называла своего мужа) разбил паралич. Отнялась правая нога и рука. Да и говорить не мог — только мычал, бывало, так, что аж страшно становилось. Вот тут я уж намучилась так намучилась… Надо бы в больницу отвезти, да ведь далеко до Ельни-то. К тому же и везти некому и не на чем. Сама не могу: на руках двое крошечных детей, а одного еще и от груди не отняла… Могли бы соседи, да что ж им! Чужая беда не в тягость. Так никто мне и не помог. Правда, кое-что делали, но все это так, больше для приличия… А всю тяжесть, тяжесть для меня непомерную, я несла на своих плечах одна, совсем одна…
Я уж не говорю о детях, — продолжала Христина, — хотя и они выматывали так, что порой и с места сдвинуться не могла. А вы возьмите его: ведь он грузный, тяжелый, у меня не хватало сил даже повернуть его на другой бок, не говоря ни о чем другом. А между тем я делала, обязана была делать для него все-все… И еды у нас не было никакой. Доставать приходилось опять же мне. А где достанешь? Кто ее приготовил для нас?..
Промучилась я с ним, — досказывала Христина, — целых два месяца. Может, это грех, но рада была, что наконец-то он умер. Руки мои опростал… Теперь вон о них надо заботиться, — указала Христина на самодельную деревянную кровать, поперек которой лежали и безмятежно спали два малыша. — Ну, с ними-то я как-нибудь управлюсь…
Этот наш разговор с Христиной, эта моя встреча с ней — еще совсем молодой, но уже овдовевшей женщиной — были последними.
Некоторое время спустя я узнал, что Христина умерла. Смерть наступила от туберкулеза, или, как тогда называли, от чахотки.
Христину, таким образом, постигла та же участь, что и Аришу и Аксинью, о которых в этих записках я говорил несколько раньше. Вспоминать об этом мне всегда и горько, и больно: уж слишком много молодых жизней приносилось в жертву всему тому, что мы теперь называем проклятым прошлым. И хорошо, что это проклятое прошлое является теперь действительно только прошлым и никаким другим уже никогда не станет.
В тридцать пятом году я задумал обработать некоторые старинные народные песни. При этом отлично понимал, что обрабатывать песни следует с величайшей осторожностью и бережностью, так, чтобы обработка как бы и вовсе не была заметна. И по содержанию, и по всем своим изобразительным средствам, словом, по всей своей сути песня должна остаться прежней. Но все же ее словесная ткань, по моим соображениям, должна стать более четкой, более совершенной и чтобы она как можно больше походила на стихи, написанные классическим размером.
Было у меня два или три случая, когда я брал народную песню и на ее основе писал новые стихи. Но писал я их тоже довольно своеобразно. Я использовал лишь все то, что уже было в песне: те же слова и выражения, те же образы и сравнения, ничего или почти ничего не прибавляя, если не считать, что это «все» я располагал в некотором роде по собственному усмотрению, стараясь, впрочем, быть как можно ближе к оригиналу.
Вот одна из таких написанных мною песен:
Когда я писал все это, мне казалось, что пишу я о Христине. Она как живая стояла передо мной, хотя в живых ее уже давно не было.
ЭКЗАМЕН НА ЗВАНИЕ УЧИТЕЛЯ
После возвращения из своей злополучной поездки за хлебом для обитателей деревни Глотовки я первые дни ничего не делал: лодырничал, отлеживался, отъедался, хотя отъедаться как раз было нечем. Но тут уж моя мать использовала буквально все, что возможно, вплоть до только что появившегося щавеля.
Вскоре, однако, я получил от ельнинской земской управы[18] письмо. Мне предлагали приехать в Ельню держать экзамены на звание учителя начальной школы.
Очень раздосадовало меня это письмо. Я не понимал, почему экзамены, если я уже назначен учителем? Кто-то стал объяснять, что преподавать в сельской школе я не имею права, поскольку нет у меня законченного среднего образования; поэтому-то меня и назначили, как было сказано в моем удостоверении, «вр. учителем», то есть временным учителем. Я возненавидел это самое «вр.», но поехать все же пришлось.
В Ельне узнал, что я должен буду в присутствии двух или трех опытных учителей дать два урока ученикам третьего класса, которых специально вызвали туда из ближайших сельских школ. Опытные учителя посмотрят, послушают, как я даю уроки, и решат, соответствую я своему назначению или нет. Ну а какие уроки придется давать, зависит от билета, который я вытащу.
В Ельню вызвали, конечно, не одного меня. Нашлось немало и других учителей, у которых тоже не было законченного среднего образования.
Билет на мою долю достался такой: я должен был дать урок по арифметике и затем рассказать ученикам про атмосферные осадки — дождь, снег, туман, иней, ну и все прочее, объяснить, как и при каких обстоятельствах они образуются.
Арифметику я знал хорошо еще с тех пор, когда сам учился в сельской школе, и потому этот мой урок прошел удачно. А вот атмосферные осадки здорово-таки подвели меня. Собственно, подвели не они, потому что я знал все, что касается их. Подвело неуменье спокойно, логично, последовательно вести рассказ. Я часто забегал вперед, отходил в сторону, забывал сказать о чем-то существенном. Короче, начинал сбиваться, путаться… К тому же меня сильно смущали две учительницы, следившие за моим уроком, — учительницы, в тогдашнем моем понимании, весьма и весьма пожилые: им обеим было лет девяносто, а то и целых сто. Люди такого возраста всегда казались мне необычайно строгими, и я думал, что угодить им при любых обстоятельствах почти невозможно.
Словом, вы уже догадались, что на экзаменах я провалился.
Это было горько. И еще горше оттого, что погорел я на том, что знал довольно хорошо. А ведь они, две старые учительницы, от которых зависела моя судьба, наверно, подумали, что, мол, так ему и надо, коль он ничего как следует не знает. И оценили мой урок отрицательно.
Горести, переполнившей мое сердце после того, как были объявлены результаты экзаменов, хватило, однако, ненадолго. Скоро я успокоился и начал смотреть на происшедшее совсем по-другому. Да и как могло быть иначе в восемнадцать лет? Все у меня только еще начиналось. О чем же тут горевать? Одно не получилось, получится другое.
Возвратясь из Ельни, я пошел в свой волисполком узнать, нет ли там какой-либо работы для меня. Работа сразу нашлась, и я был зачислен в штат помощником секретаря. А потом — недели через две — уже секретарем волисполкома. Но и на этом дело не кончилось: в конце лета я уже подписывал бумаги как заведующий лесным подотделом, созданным в системе волостного земельного отдела. Словом, парень пошел в гору. И неизвестно, как высоко поднялся бы я, если бы не одна, совсем неожиданная, перемена в моей жизни, о чем я скажу позже.