Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 100)

Я переночевал у Новикова раза два или три. А потом он решил меня «облагодетельствовать», сказав однажды:

— Комнату в Ельне найти невозможно. Так что ты оставайся здесь, а я нашел себе другое жилье и ухожу отсюда…

Не помню, переехал ли Новиков на другую квартиру или уехал из Ельни вообще. Но после я никогда не встречался с этим весьма неприятным человеком.

Я остался в комнате Новикова. Но жить там мне, к счастью, довелось недолго.

Мои товарищи в шутку говорили иногда: «Ну, брат, ты теперь стал большим начальником…» Говорили, а того и не подозревали, как этот «большой начальник» боялся своего квартирного хозяина, как ему не хотелось встречаться с ним, как все это было противно.

Я возвращался домой не то чтобы поздно, но всегда вечером, в потемках. Чтобы попасть к себе в комнату, приходилось долго-долго стучаться в калитку. И хотя хозяин и не думал ложиться спать, но все равно делал вид, что не слышит стука. И я подолгу ждал у закрытой калитки под дождем, на холодном осеннем ветру.

Только спустя минут двадцать, ворча и ругаясь, что ему не дают покоя, хозяин не спеша выходил во двор, открывал калитку и сопровождал меня по двору, оберегая от собаки, которую на ночь спускали с цепи…

И я был чрезвычайно рад, когда наконец покинул этот проклятый дом, найдя себе жилье в другом месте.

Ельнинский уезд был относительно спокойным и тихим уездом Смоленской губернии. В нем не было сколько-нибудь сильной и организованной контрреволюции. Поэтому уездная ЧК занималась делами не столь уж большими. Во всяком случае, за время моей работы в ЧК (правда, работал я там недолго: немногим больше трех месяцев) мне не приходилось сталкиваться с каким-либо крупным делом, которое бы требовало принятия именно чрезвычайных мер.

Много сил и времени отдавали мы борьбе со спекуляцией, с самогоноварением. Самогон в то время варили почти в каждой деревне. На него тратилось огромное количество хлеба. А именно в хлебе острей всего нуждалось население страны, в том числе и население самого Ельнинского уезда. Поэтому борьба с самогоноварением в тех условиях была борьбой за хлеб, борьбой за жизнь людей и в конечном счете — борьбой за победу революции. И ее, эту борьбу, можно сказать не хвалясь, довольно успешно вела Ельнинская ЧК в содружестве с милицией.

Главную тяжесть борьбы со спекуляцией взяли на себя уполномоченные ЧК на железной дороге. Но время от времени спекулянтов ловили и в городе. Я, например, хорошо помню такой случай: у одного из спекулянтов при обыске работники ЧК обнаружили целых полтора мешка кускового сахару. Конечно, сейчас это количество может показаться не очень уж значительным и, во всяком случае, не стоящим большого внимания. Но в ту пору, когда редко у кого можно было найти кусок сахару, когда нечего было дать даже больному ребенку, — тогда полтора мешка значили совсем немало…

Тщательно собирала Ельнинская ЧК оружие, попавшее в деревню после первой мировой войны и на всякий случай припрятанное некоторыми хозяйственными мужиками либо даже горожанами.

Повседневно вела она борьбу с дезертирством. Не щадила, конечно, и бандитов, если те появлялись на территории уезда.

Помнится мне один несколько необычный случай.

Работникам ЧК стало известно, что в одном из складов бывшего ельнинского богатея и воротилы Кочановского спрятаны какие-то вещи, привезенные туда тайком в полночь.

ЧК поручила трем сотрудникам, в числе которых был и я, проверить этот таинственный склад.

Ключи от склада Кочановский отдал сразу же, без всякого сопротивления, но, конечно, и без всякого удовольствия.

Склад находился во дворе и представлял собой большой сарай, вымощенный досками. В нем мы обнаружили огромное количество всевозможных домашних вещей: ковров, занавесок, штор, драпри, подушек, одеял, простынь, перин, наволочек, покрывал, скатертей и прочее и тому подобное. Всего так много, что, вероятно, хватило бы на целый госпиталь.

Еще больше оказалось различных тарелок: глубоких, мелких, больших, средних, малых, а также ножей, вилок, половников и — просто всего не перечтешь. Кроме столовой посуды, была еще и чайная, и всякая прочая.

Мы спросили у Кочановского: кому принадлежат вещи? Он ответил, что привезли их его знакомые помещики.

— А где эти помещики сейчас?

— Уехали. А куда, не знаю, — ответил Кочановский.

Было решено имущество, обнаруженное на складе, конфисковать как брошенное, бесхозяйственное (теперь бы сказали: бесхозное) и передать учреждениям, где оно может быть использовано: детским домам, которые тогда уже кое-где появились, столовым, больницам и тому подобное.

Все это сделали, и ничего необычного в сделанном я не видел. Необычное для меня заключалось в другом.

Наряду с тарелками и вилками, наряду с чашками и блюдцами мы обнаружили на складе посуду иного рода: поистине бессчетное количество самых разных рюмок, бокалов, фужеров, стопок, графинов… Все это привело меня в полное недоумение. Я никак не мог понять, для чего заводить такую уйму посуды. По своей чисто деревенской наивности я полагал, что богачи, если бы даже они ежедневно пили вино и водку, могли обойтись несколькими стаканами или там бокалами. А тут такая тьма всего этого!..

Надо также принять в расчет, в какое время мы жили. А время было такое тяжкое, такое горькое, такое голодное и холодное, что казалось, эти рюмки и фужеры (тогда я и названия такого не знал), эти стопки и бокалы никому не нужны. До них ли теперь? А если и понадобятся они когда-нибудь, то это будет так не скоро, что об этом и думать не стоит.

Словом, мы начисто отвергли эту самую посуду из-за полной ее ненужности ни теперь, ни в ближайшем будущем. Так и осталась она в сарае — не переписанная, не учтенная, брошенная на произвол судьбы. В сарае мы обращались с ней не очень почтительно: если по неосторожности у кого-либо из нас что-то разбивалось, то мы не сожалели о потере. Стоит ли огорчаться из-за того, что никому не нужно?

А между тем посуда, к которой мы отнеслись столь небрежно, стоила немало: то был, как мне теперь представляется, настоящий хрусталь.

Рассказывать об этом даже сейчас не очень удобно. И конечно, я мог бы промолчать либо рассказать по-иному, выставив себя в совсем другом свете. Но это, по-моему, было бы еще хуже: нелепо задним числом делать из себя такого, каким я не был в те далекие годы. Пусть лучше будет так, как было.

Я, кажется, где-то уже говорил о ельнинском зале пожарного общества. Находился он на втором этаже двухэтажного кирпичного здания в самом центре города. В нем — единственном на всю Ельню — до революции устраивались балы и танцевальные вечера, а после революции проводились митинги, собрания, конференции.

В самом начале девятнадцатого года там проходил уездный съезд Советов.

В один из вечеров, когда заседание съезда закончилось и делегаты уже разошлись, вниз по лестнице спускался почему-то несколько запоздавший Василий Чубров — заместитель председателя Ельнинского уисполкома. Едва он успел открыть дверь и выйти на заснеженную улицу, как раздался выстрел, Чубров с криком упал на снег.

Выстрел этот всколыхнул всю Ельню. И может быть, ранение Чуброва тяжелее всех переживал я, потому что Василий Чубров был моим земляком: как и я, родился он и вырос в Осельской волости.

До революции Василий Чубров несколько лет жил в Питере, работал на заводе. Потом вернулся в родные края и вскоре стал одним из самых видных руководителей уезда. Так же как и Филиппова, Чуброва знали всюду.

На следующий после ранения день я пошел навестить Чуброва в больнице. Лежал он на постели бледный, слабый, дышал с трудом, ранение оказалось тяжелым, пуля попала в легкое.

Мне, помимо прочего, поручили узнать, считает ли сам Чубров покушение на его жизнь делом контрреволюции или кто-то лично хотел отомстить ему за что-нибудь. Не помню уж почему, но такое предположение возникало.

Чубров настаивал на первом, хотя не исключал и второго.

— Время ныне суровое и трудное, — говорил он, — и было немало обстоятельств, которые иногда вынуждали обращаться с людьми не очень-то ласково. И конечно, мог найтись такой, кто решил припомнить все это. Мало ли негодяев на свете…

Чубров сильно опасался, о чем он сказал и мне, что раз его не убили сразу, то могут добить в больнице: придут и добьют. Здесь даже легче сделать это, чем в городе.

Это действительно надо было иметь в виду: ельнинская больница никем не охранялась, а находилась она, в сущности, за городом. По этой причине больницу пришлось взять под охрану.

Сразу же началось и следствие. В нем участвовало несколько человек, в том числе работники уездной следственной комиссии.

Тщательно обследовали место преступления, опросили буквально всех, кто в момент выстрела находился неподалеку от здания пожарного общества. Все показывали одно и то же.

— Шел по улице, вдруг услышал выстрел и крик, побежал на тот крик, вижу, лежит человек… А потом стали подбегать другие…

В подобных показаниях нельзя было обнаружить ни малейшего намека на то, кто же все-таки стрелял.

Как раз напротив пожарного общества, на другой стороне улицы стоял длинный деревянный баракообразный дом. До революции в нем помещалась чайная, а в ту пору, о которой идет речь, там был расквартирован красноармейский отряд ЧК. В нем находилось несколько красноармейцев родом из Осельской волости, хорошо знавших Чуброва и по Ельне, и до приезда его туда.