Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 101)

И мне поручили самым тщательным образом проверить, где находились красноармейцы из отряда (каждый в отдельности), кто и что делал в тот вечер и в тот час, когда раздался выстрел.

Однако и это ни к чему не привело. Красноармейцы, за исключением тех, кто нес караульную службу, никуда не выходили. Это подтвердил и командир отряда Иван Фотющенков, который жил там же, где и его бойцы.

Чем закончилось следствие по делу о покушении на Василия Чуброва, я, к сожалению, не знаю, так как я из уездной ЧК вскоре ушел, а выздоровевший Чубров из Ельни уехал.

Но пулю, пущенную в него, я долго не мог забыть. В те суровые годы она всегда напоминала мне, как много у нас врагов и как мы должны быть осторожны и бдительны.

В ту пору я, как и многие другие, искренне верил, что пролетарская революция скоро произойдет во всем мире, и со дня на день (без преувеличения!) ждал известий, что она уже начинается.

Помню, какую радость испытал я, как был взволнован, когда узнал, что в Германии произошел переворот, что там создаются Советы.

Это было в ноябре восемнадцатого года. Я ехал в командировку в Смоленск. И, несмотря на позднее время, ни один человек в вагоне не спал: все были взбудоражены, возбуждены. И разговор у всех только один — о революции в Германии. Люди чувствовали себя так, будто наступил долгожданный праздник.

Столь же знаменательным и радостным для меня было известие о том, что Бавария объявлена Советской республикой. А затем с каким вниманием, с какой надеждой следил я за борьбой Венгерской советской республики с войсками интервентов и с внутренней контрреволюцией!

Но надежды мои то и дело рушились. Была задушена революция в Германии, пала Баварская советская республика, не так уж долго просуществовала Советская власть и в Венгрии. Все это я переносил как большое личное горе. Особенно тяжко и скорбно переживал гибель Карла Либкнехта и Розы Люксембург.

Когда в Ельне узнали об их трагической смерти, в зале пожарного общества собрался городской митинг. На подобном митинге — и траурном, и в то же время боевом — я присутствовал первый раз в жизни. И первый раз слышал речи, в которых была и скорбь потерь, и клятва — рано или поздно отомстить за кровь погибших революционеров.

Когда же в заключение запели «Интернационал», как это было принято тогда на всех собраниях, когда все, как один, встали, подхватив могучую, проникающую в самое сердце мелодию пролетарского гимна, в груди — и я думаю, что не у меня одного, — поднялось что-то такое, что вот-вот из глаз брызнут слезы.

Я тоже выступал на этом памятном митинге. Говорить речей я не умел (не научился и до сих пор) и вместо этого прочел только что написанные стихи, посвященные трагически погибшим борцам за дело революция. Вряд ли стоит цитировать эти стихи: с поэтической точки зрения они слабые. Но могу сказать, что писал я их с искренней любовью к тем, кто пал жертвой контрреволюции, и с твердой верой в то, что, несмотря на потери, несмотря на поражения, несмотря ни на что, мы победим. Мировая революция восторжествует.

В последних числах января девятнадцатого года я отправился в Минск, в город, где ни разу не бывал и знал его только по названию. И ехал я туда не просто так, не сам по себе, а как делегат Первого Всебелорусского съезда Советов. Практически я еще не знал, что это значит — быть делегатом съезда. Тем не менее гордился, что послали именно меня. Впрочем, ехал я не один: нас было трое. Кроме меня — работник уездного продовольственного комитета Радкевич и Карначев. Где работал последний, я сейчас уже не помню.

Вместе с нами в Минск отправился секретарь Ельнинской ЧК — малорослый, но зато раздавшийся вширь человек, татарин с необычной фамилией — Мухо. Он ехал навестить своих родственников, которые жили в Минске и работали на железнодорожном узле.

В семье Мухо (если не ошибаюсь, звали его Ахмедом) мы и устроили первый свой «привал» по приезде в Минск, благо семья эта жила у самого вокзала. А уж потом пошли в город, и нас троих после регистрации поселили в гостинице.

Самый съезд я помню лишь в общих чертах. Проходил он в большом, переполненном народом зале, скорее всего в театре. Зал был освещен так ярко, так щедро, что это казалось чудом по сравнению с тусклыми, мигающими лампочками в Ельне.

Выступлений было много, и я с большим вниманием и интересом слушал каждого оратора. Съезд явился для меня своего рода школой, ибо я никогда еще не участвовал в таком большом, представительном и полномочном собрании, где не просто люди говорили с трибуны, а где решалась судьба целой страны, целого народа.

Фамилии выступавших на съезде я, конечно, запамятовал. Но хорошо помню, что там выступал Я. М. Свердлов, а также А. Ф. Мясников — крупный партийный работник и советский деятель того времени.

Я уже многое слышал об этих людях и не мог не гордиться тем, что нахожусь вместе с ними на съезде. И не только нахожусь, но и решаю (хотя бы лишь голосованием) важнейшие государственные вопросы вновь создаваемой Белорусской Советской Социалистической Республики.

А вопросы решались действительно важные: съезд принял первую белорусскую конституцию, утвердил состав правительства, вынес решение о том, чтобы для успешной борьбы с наседавшими со всех сторон врагами создать из Белорусской и Литовской советских республик одну объединенную республику[20].

Со съезда я вернулся как бы повзрослевшим, внутренне обогащенным. Еще внимательней стал следить за всем, что делается в нашей стране и за ее пределами. Я начинал чувствовать как бы личную ответственность за судьбу Родины, за судьбу революции.

Это чувство ответственности не избавляло меня, однако, от того, что по молодости лет, по неопытности, по недостатку знаний я мог допустить в работе ту или иную ошибку или промах, сделать какую-либо несуразность или просто очутиться в смешном положении. Все это иногда случалось со мной. И не только со мной. Да, наверное, в моем положении и не могло быть иначе.

РЕДАКТОР УЕЗДНОЙ ГАЗЕТЫ

Во второй день после возвращения из Минска меня пригласил к себе Сергей Степанович Филиппов. И когда я пришел, он сразу же, без всяких предисловий объявил, зачем я ему понадобился.

— Уком и уисполком, — начал Сергей Степанович, — решили издавать свою газету. Она должна выходить два раза в неделю под названием «Известия». Мы также обсудили вопрос о редакторе и решили редактором назначить вас. Вы, кажется, знакомы с газетой?

— Не совсем так, — начал было я.

Но Филиппов не обратил на это внимания и продолжал:

— Я слышал, что вы уже печатались в газетах. Значит, вам и книги в руки…

О Филиппове рассказывали, что человек он умный, понимающий, очень справедливый и вообще хороший, но отнюдь не мягкий. Лицо его всегда было сурово и озабоченно.

Признаться, я побаивался суровости Филиппова, и мне было нелегко возразить ему. Но все же я попытался:

— Знаете, Сергей Степанович, вы переоцениваете мои познания относительно газеты. Боюсь, что не справлюсь с ней…

— Ну вот еще, «боюсь», — прервал меня Филиппов. — Вы же человек грамотный. И если чего не знаете, не понимаете, то получитесь, попрактикуетесь. — И, помолчав немного, продолжал: — А вы что же, думаете, мы всё знаем и понимаем? Нет, многого, очень многого мы не знаем. А вот работаем. Работаем, потому что надо, потому что иначе нельзя… Вот так и вы…

Словом, С. С. Филиппов уговорил меня, и я стал редактором ельнинской уездной газеты.

Было мне тогда девятнадцать лет. А если точнее, то девятнадцать лет плюс девятнадцать дней.

У меня не было никакого представления о том, с чего следует начать выпуск газеты, что нужно сделать в первую очередь и как сделать. Помочь мне в этом случае или хотя бы только дать полезный совет никто в Ельне не мог. И я должен был додумываться до всего сам. Начинал я работу в совершенном одиночестве, представляя собой и редакцию газеты, и ее контору, и весь прочий обслуживающий персонал — вплоть до курьера. Нередко я становился и помощником печатника: вручную вертел маховое колесо машины, на которой печаталась газета. В типографии мне так, бывало, и говорили:

— Сегодня вертеть машину некому. Если вы не поможете, то газета не выйдет…

Мое «одиночество» продолжалось довольно долго, и я до конца испытал всю тяжесть его. Но это уже потом. А пока мне предстояло выпустить лишь первый номер газеты.

Приближалось 23 февраля 1919 года — первая годовщина Красной Армии. Не знаю уж, каким чутьем, путем каких умозаключений, но я понял, понял без всякой подсказки, что первый номер «Известий» обязательно нужно выпустить именно 23 февраля и что весь он должен быть посвящен Красной Армии, героически сражающейся на фронтах гражданской войны за честь и свободу нашей Советской Родины.

В то время Российское телеграфное агентство (сокращенно РОСТА) снабжало газеты, во-первых, всевозможной информацией, передаваемой по телеграфу, и, во-вторых, примерно раз в неделю из Москвы приходил специальный «Бюллетень РОСТА», размноженный с помощью стеклографа или какого-то другого подобного аппарата и содержавший в себе всевозможные статьи, написанные на актуальные для того времени темы.

За несколько дней до выхода первого номера «Известий» я как раз и получил то, что мне было нужно, — «Бюллетень РОСТА» со статьями о Красной Армии. Насколько могу припомнить сейчас, статьи были разные: и о том, как создавалась Красная Армия, и о том, какой славный путь она успела пройти. В «Бюллетене», по всей видимости, были и обзорные статьи в положении на фронтах, и статьи, призывающие население всеми средствами помогать Красной Армии, крепить ее мощь.