Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 102)

Все статьи «Бюллетеня» показались мне весьма интересными и совершенно необходимыми. Поэтому большинство их я и отобрал для газеты и немедленно сдал в набор. И мог считать себя вполне удовлетворенным: все главное, все самое важное, у меня уже есть!

Однако откуда-то мне было известно, что в первом номере всякого порядочного издания должна быть напечатана еще и так называемая программная статья, долженствующая рассказать читателю, какие задачи ставит перед собой данное издание, какие цели оно преследует и что читатель вправе ожидать от него.

Подобную статью должен был написать сам. И я написал ее под названием «Наша газета».

Очень скоро мне стало ясно, что если действительно следовало предуведомить читателя о целях и задачах газеты, то разговор с ним на эту тему должен был занять, скажем, не более пятидесяти, ну от силы шестидесяти газетных строк. А моя «программная статья» заняла всю первую страницу, то есть четвертую часть всей газетной площади! Мне все казалось, что чем подробнее будет мое обращение к читателю, тем он лучше меня поймет. А вышло уж так «лучше», что дальше и ехать некуда.

Во всем этом я прежде всего виноват сам. Но, как я понял позже, тут приложили свою руку и наборщики. Они просто обманули меня: вместо того чтобы набрать мою статью корпусом (типографский шрифт, которым обычно набирались газеты), они набрали ее шрифтом более крупным — цицеро.

Кстати сказать, и впоследствии наборщики типографии Ельнинского совнархоза не раз облапошивали меня: я сделаю, бывало, пометку, чтобы такая-то статья была набрана корпусом, а потом вижу, что набрали ее цицеро.

— Почему? — возмущенно спрашиваю я.

— Да знаете, — отвечают мне, — корпус у нас сейчас занят: вот видите, набираем листовку по заказу уисполкома; кроме того, военкомат прислал приказ, и его надо набирать корпусом…

То же было и с петитом — самым мелким шрифтом из всех имевшихся в типографии. Петит был «занят» почти всегда. Лишь в редких случаях удавалось заставить наборщиков набрать петитом какое-либо извещение строк в семь — десять.

Что касается статей, которые я отобрал для первого номера ельнинских «Известий», то и они были набраны как заблагорассудилось наборщикам. И статьи эти едва-едва влезли в номер. Ни для чего другого — например, для телеграмм РОСТА о положении на фронтах или для местной хроники — места в газете уже не осталось.

При иных условиях, конечно, можно было кое-что выбросить, кое-что сократить и в сокращенном виде набрать заново. Словом, можно было хотя бы отчасти переделать номер газеты. Но об этом в ту пору не могло быть и речи. Типография ни за что не соглашалась что-либо переделывать, что-то выбрасывать, что-то набирать заново и заново переверстывать газету. При этом она ссылалась на недостаток наборщиков: мы, мол, и так не справляемся с работой, а вы еще больше осложняете дело. Нет уж, переделывать ничего не станем. Да и газета не выйдет вовремя, если ее начать исправлять да переделывать…

Словом, «первый блин» получился у меня комом. Газета вышла вовремя, но весь номер состоял из одних статей. Это было однообразно, скучно. И я не находил себе места от горького сознания, что все получилось так неумело, нелепо, скверно.

Дело, однако, не ограничилось только одной этой нелепостью. Случались и другие ошибки и казусы.

О них-то я и хочу сейчас рассказать. Это, впрочем, не значит, что они случались непрерывно, следуя друг за другом. Нет, этого как раз не было. И если я объединяю их здесь, то лишь потому, что так удобней рассказывать о них.

Я проработал в Ельне два с лишним года. За это время там переменилось несколько секретарей укома партии. И я помню почти всех — помню Розу Ковнатор, помню Кутузова, Чуброва, Афремова… Но в силу особых обстоятельств мне больше всех других запомнился А. Егоров.

В ту пору я едва ли задумывался над тем, каким должен быть руководитель уездной партийной организации, наивно полагая, что раз человека выбрали или назначили на ответственный пост, значит, он этого заслуживает. К тому же Егоров был старше меня, пожалуй, раза в два с половиной. А раз старше, стало быть, и опытней.

И все же не по душе мне пришелся Егоров, очень не любил я его, как не любили многие. Он по своей внутренней сущности больше походил на чиновника, чем на руководителя партийной организации. Для него важно было, по-видимому, не существо дела, а лишь внешняя сторона его. Это, конечно, не мешало тому, что в глазах людей ему хотелось быть передовым, инициативным, значительным.

Я, однако, не собираюсь сколько-нибудь подробно останавливаться на Егорове: это не входит в мою задачу. Расскажу лишь об одной мелочи, очень характерной для него.

В укоме не было ни машинки, ни машинистки. И всегда, когда требовалось созвать членов укома на заседание, Егоров сам под копирку писал им повестки. Каждую он начинал словами «уважаемый товарищ», в каждой затем сообщал, в какой день и час начнется заседание, объявлял повестку дня. Не забывал упомянуть, что «Ваше присутствие обязательно», и подписывался: «Отв. секретарь укома А. Егоров».

В этой повестке не было бы ничего удивительного, если бы точно такую же секретарь укома не писал и самому себе. И не только писал, но, как и все остальные, записывал ее в разносную книгу, в которой потом расписывался, что повестку получил.

Однажды его спросили, зачем он это делает. И Егоров ответил:

— А как же иначе? Во всем должен быть порядок. Мало ли что может случиться… Нет, форму надо соблюдать.

И вот однажды Егоров вызвал меня в уком и стал говорить, что название газеты «Известия» слишком уж обычно и даже казенно: всюду, во всех городах одни только «Известия» и ничего другого. Нет, название газете надо дать другое, более интересное и живое.

— Да ведь теперешнее название газете дал уком, — ответил я.

— Ну что ж, что уком?.. А новый уком с этим не согласен. Мы предлагаем назвать газету «Молва». Так что следующий номер должен выйти уже под новым названием.

Я не мог не выполнить директиву укома. И через неделю на свет появились уже не «Известия», а «Молва».

Кстати сказать, я и не подозревал тогда, что газета с таким названием где-то и когда-то уже выходила и что репутация у нее была отнюдь не блестящей. Поэтому подражать ей, хотя бы только воскрешая название, вряд ли следовало.

Действительно, новое название ельнинской газеты многие встретили с явной насмешкой: что это, мол, за «Молва» такая? Так могли бы назвать газету лишь ельнинские обыватели, если бы им пришлось издавать ее. «Молва»… Да ведь это же значит — слухи, сплетни, разговоры, пересуды…

Все это дошло и до Егорова. И всего через четыре или пять номеров «Молвы» уком вынужден был снова переименовать газету. На этот раз ее назвали «Путь бедняка».

А. Егоров был автором и еще одной «идеи».

В первые годы революции по всему уезду, как и по всей стране, велась большая работа по ликвидации неграмотности среди взрослых. Нужны были миллионы букварей, а их не хватало даже для школьников.

Егоров распорядился, чтобы в каждом номере газеты на третьей странице, в правом верхнем углу, печаталась крупным шрифтом одна буква алфавита — заглавная и рядом — строчная: мол, обучающиеся грамоте будут вырезать эти буквы, и, таким образом, у них соберется разрезная азбука.

Первые две буквы — «А» заглавное и «а» прописное — вскоре появились в газете на указанном Егоровым месте. Набрали их афишным шрифтом. Тут же было напечатано краткое разъяснение, для чего все это делается.

Однако разъяснение это прочитали, конечно, далеко не все. И поэтому, когда читателям попадались номера газеты с уже другими буквами (б, в, г), они просто разводили руками, не понимая, что значат эти таинственные буквы.

После того как было напечатано четыре или пять букв алфавита, я отважился пойти к Егорову и сказать, что печатать по одной букве в каждом номере бессмысленно: газета выходит редко, и нужно несколько месяцев, чтобы собрать все буквы алфавита. Никто этого делать не будет, никому это не нужно. И уж если печатать в газете буквы, то надо сразу в одном номере дать весь алфавит.

Егоров очень был недоволен, что я отверг его «идею», хотя он и сам, наверное, уже понял всю нелепость ее. И он сердито буркнул мне в ответ:

— Ладно. Буквы не надо печатать…

Сейчас все это может показаться странным, но тогда случалось всякое. Я помню, например, что гораздо позже, в 1930 году, и не где-нибудь в маленьком городке, а в областном центре — в Смоленске, по инициативе заместителя редактора газеты «Рабочий путь» Л. Тандита ради «эксперимента» был выпущен номер без единой прописной буквы!

Кто-то, видите ли, сказал, что если отказаться от прописных (заглавных) букв, то на отливку типографских шрифтов потребуется меньше металла, и государству будет от этого большая выгода.

Идея явно бредовая. Однако и у нее нашлись последователи.

Но вернемся к Ельне.

После выхода первых номеров газеты в редакцию, хотя еще и в небольшом количестве, стали поступать письма с мест, письма, по теперешней терминологии, от рабкоров и селькоров. И мне всегда доставляло особое удовольствие редактировать эти письма, переписывать их[21] для типографии и потом читать уже в газете.

Одно из таких писем очень сильно меня подвело.