Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 95)

В вокзальной сутолоке и суматохе я каким-то образом отбился от своих земляков и остался совершенно один. Искать их было бесполезно: я все равно никого не нашел бы, да к тому же и поезд мог двинуться в любую минуту. Поэтому я решил ехать один, полагая, что в пути, во время больших остановок, обязательно столкнусь с кем-либо из них, а там узнаю и о других.

Я взялся уже за поручни, чтобы войти в вагон, как вдруг ко мне подошел незнакомый человек.

— Слушай, парень, — сразу начал он, — я вижу, у тебя мешок есть.

— Есть, — подтвердили.

— И он тебе, наверно, не очень нужен? — продолжал незнакомец.

— Да, конечно, — не понимая, в чем дело, ответил я. — Он пустой, и класть в него пока нечего.

— Тогда давай поменяемся, — предложил незнакомец. — Ты мне мешок, а я тебе вот эту корзинку.

В левой руке у него действительно была корзинка, которую он держал за железную ручку на крышке. Корзинка, сплетенная из белых прутьев, выглядела весьма красиво. И размер ее в самый раз: и не громоздка и не слишком мала.

— Согласен! — ответил я на предложение.

— Ну вот и хорошо!

Но прежде чем передать мне корзинку, незнакомец вынул из кармана ключик и отомкнул замочек, висевший на корзинке. Затем открыл крышку. Внутри ничего не было.

— Ну что ж, давайте, — повторил я, и обмен состоялся.

В вагон я вошел уже с этим своим приобретением. Вот теперь, думал я, будет что брать в дорогу. А то ведь дома нет ни сундучка, ни тем более чемодана. Я только не понимал, почему незнакомец отдал мне такую хорошую вещь за старый грязный мешок. Для чего он ему непременно был нужен?

В вагоне я смог занять лишь сидячее место на боковой скамейке. Но был рад и этому.

Поезд отправился уже совсем в потемках. Отправился без единого огонька, как это было потом, в годы Великой Отечественной войны. Пассажиров предупредили, что в нескольких верстах от Новочеркасска поезд могут обстрелять. И если начнется обстрел, то лучше всего лечь на пол и, уж во всяком случае, не выглядывать в окна.

Предупреждение это оказалось не напрасным. Белоказаки действительно открыли огонь, но, к счастью, от обстрела никто не пострадал.

После того как мы миновали зону обстрела, я поставил корзинку на колени, склонил на нее голову и впервые за несколько последних дней заснул безмятежным сном.

Утром поезд очень долго стоял на какой-то станции, стоял столько, что пассажиры успели по нескольку раз сходить на привокзальный базар. Сходил туда и я. Базар по тому времени показался мне богатым. Но что из того, если моя наличность составляла лишь пять рублей? Все же я каким-то образом ухитрился купить за эти деньги связку баранок-сушек — всего двенадцать штук. Придя в вагон, две сушки я съел, запивая горячей кипяченой водой из жестяной консервной банки. Остальные спрятал в корзинку, под замок.

Две сушки в день, и ни крошки больше, — такую жесткую норму установил я для себя. Это потому, что поезд шел чересчур медленно, по различным причинам подолгу задерживался на больших и малых станциях. А иногда останавливался прямо в поле и простаивал там по часу, по два, а то и по три. При таком положении я, по моим расчетам, мог добраться до дому лишь дней через шесть. Стало быть, и сушки следовало расходовать так, чтобы их хватило на все эти шесть дней, на всю дорогу.

Вечером я почувствовал, что заболел. Меня знобило, сильно болела голова, ощущалась ломота во всем теле. Наверно, простудился, думал я: прошлая ночь была довольно холодной, а сквозняки из-за того, что стекла во многих окнах выбиты, беспрепятственно гуляли по вагону.

Простуды я не боялся, полагая, что пройдет дня два-три и все придет в норму. Но к следующему вечеру мне стало совсем худо. Трудно было даже встать с места. И я решил, что у меня тиф, который свирепствовал тогда повсюду. Хотелось только одного: доехать до Воронежа. Там я сошел бы с поезда и как-нибудь добрался до больницы…

Иногда начинало казаться, что и до Воронежа я не доеду, не успею, так плохо было мне.

Все сложилось, однако, иначе. Я не только доехал до Воронежа, а поехал и дальше, чувствуя, что начинаю выздоравливать. Появилась уверенность, что теперь как-нибудь доеду и до Павлинова, а там доберусь и до Глотовки.

Помню, что во время стоянки поезда в Воронеже я съел две последние сушки…

Поезд пришел в Козлов (теперешний Мичуринск) перед вечером. Здесь предстояла пересадка на Смоленск.

На платформе я отошел в сторонку и ждал, не подойдет ли кто из земляков, ехавших со мной в одном поезде. Сам я из-за своей большой близорукости не отважился искать их в толпе пассажиров.

Ко мне подошли трое, стали расспрашивать, как ехал, рассказывали о себе. Теперь мы уже вчетвером поджидали, не появятся ли остальные. Но никто не объявился: наверное, они, сойдя с поезда, сразу ушли в город.

— Давайте и мы пойдем туда же, может, найдем чайную или столовую, — предложил самый старший из нас — мужик с большой окладистой бородой. На нем был бобриковый, рыжеватого цвета пиджак, доходивший почти до колен, на ногах сапоги, а на голове шапка из бараньего меха.

— Пойти-то можно, — ответил я, — да ведь денег нет ни копейки.

— И у меня один бумажный рубль. Что на него купишь? — отозвался второй.

— Да уж ладно, — хитро улыбнулся бородач, — как-нибудь уладим дело.

И мы пошли.

Я до того ни разу не был в Козлове. Но и попав в него, ничего толком не рассмотрел и не запомнил. Это, вероятно, потому, что все внимание мое было сосредоточено на вывесках. Я зорко следил за ними, чтобы не пропустить какую-либо чайную или столовую. Некоторые вывески я помню до сих пор. Встречались, например, такие: «Чайная «Северный полюс». Мы готовы были воспользоваться чайной даже с таким «холодным» названием, но, к сожалению, она оказалась закрытой. Потом попалась вывеска несколько иного характера: «Мастерская гробов «Вечность». Соприкасаться с вечностью нам пока не хотелось, и мы, не оглядываясь, пошли дальше.

В конце концов удалось-таки найти чайную. Она так и называлась: «Чайная». И все. В ней, кроме суррогатного чая, нашлась и кое-какая еда: пряники, испеченные неизвестно из чего, и еще что-то. Словом, если мне и моим товарищам и не удалось наесться вдоволь, то чувство голода мы все-таки смягчили.

За всех расплачивался бородач.

Я не без удивления спросил, откуда у него деньги? Ведь их отобрали у всех еще в станице. Лукаво улыбаясь, мужик ответил:

— Вот тут у меня, в этом месте, — он при этом приподнял ногу, — чуть-чуть отстала подметка. И когда я услышал, что деньги отбирают, то незаметно от часового да и от всех вас тоже свернул две сорокарублевые керенки да и засунул под подметку. При обыске никто даже не посмотрел на мои подметки. Так деньги и остались при мне.

— Ну и хитер ты, брат, — сказал кто-то из нас.

— А что ж, и хитрым станешь, коль к стенке припрут, — довольный собой заключил бородач.

Когда начало темнеть, я пошел к дежурному по станции. Показал ему удостоверение, выданное в Новочеркасске комендантом городской гауптвахты, и спросил:

— Как мне быть? Денег на билет нет, а ехать надо до станции Павлиново. Начиная с Новочеркасска контролеры не требовали проездного билета, стоило лишь показать это удостоверение. А как быть здесь?

— Ну что ж, — разглядывая меня, ответил дежурный, — поезжайте и у нас без билета. Никто вас с поезда не ссадит. — При этом участливо добавил: — Поезд отправляется в одиннадцать вечера. Но состав уже готов и стоит на запасном пути. Если хотите, идите туда, выбирайте любое место и отдыхайте.

Я так и сделал: забрался в вагон, занял верхнюю полку и заснул.

Проснулся только на следующее утро. Но лучше бы спать мне и дольше: уже очень хотелось есть, а до Павлинова предстояло ехать более суток, да от Павлинова идти в Глотовку минимум часа четыре, а то и целых пять.

Чувство голода усилилось еще больше, когда я почуял, именно сначала почуял, а потом и увидел, как завтракал один из пассажиров — по внешности крестьянин. Он сидел на нижней скамейке у самого окна, разложив перед собой на столике колбасу и хлеб. Перочинным ножом отрезал кружки колбасы и вместе с отщипанной порцией хлеба отправлял их в рот. Я невольно свесил с верхней полки голову вниз и долго глядел на него. Глядел, наверное, с таким вожделением, что сердце моего соседа по купе дрогнуло.

— Что, небось есть хочешь? — спросил он, подняв на меня глаза.

— Хочу, — очень тихо и робко ответил я.

Пассажир не спеша отрезал три тонких кружка колбасы и подал мне:

— Ну вот на поешь!..

— Спасибо! — не сказал, а скорее прошептал я. И, повернувшись лицом к стенке, моментально проглотил все три кружка. «Теперь уж как-нибудь доеду», — думал я, стараясь снова заснуть либо хоть задремать.

Я сошел с поезда на своей станции Павлиново во второй половине дня. Никуда не заходя, отправился домой, неся в правой руке свой единственный «трофей» — дорожную корзинку.

День стоял теплый и безоблачный. На полях густо зеленели озимые, луга также покрылись первой весенней травкой. Деревья распустились еще не полностью, но все же стояли зеленые, нарядные, особенно березы.

И мне радостно было шагать по родной земле, радостно было сознавать, что я снова дома — живой и невредимый. Иногда радость эта переходила в какую-то шаловливость, что ли: то поднимая вверх, то опуская вниз корзинку, я делал ею круги перед собой и уже не шел, а бежал бегом.