Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 94)

В глазок нашей двери мы могли видеть часть длинного коридора, в который выходили двери многих камер, двери тоже с глазками, закрытыми снаружи небольшими железными решетками. Видели мы и часовых, стоявших в коридоре.

Во второй половине дня заприметили, что на гауптвахте происходит нечто непонятное: часовые и прочая стража, словом, все тюремщики внезапно исчезли. Можно было бы свободно выйти из камер и вообще уйти, если бы только открыть засовы, которыми снаружи закрывались двери. Потом часовые появились снова и снова стали на свои места. Но вскоре опять исчезли. Повторялось это раза три. А перед самым заходом солнца они больше уже не появились.

Мы были в недоумении: в чем дело, что происходит? И вдруг все стало ясно: до нашего слуха донеслись орудийные залпы, татаканье пулемета и даже винтовочные выстрелы.

— Да это же наши идут! — едва не закричал я. — Это они ведут бой за город и, наверно, скоро будут здесь!

Обрадовались и мои спутники, повеселели:

— Наконец-то!..

Все же нашелся один скептик.

— Чего радуетесь? — укоризненно произнес он. — Нам все равно уже лучше не будет: если это в город входят наши, то казаки при отступлении могут расстрелять всех арестованных. И нас тоже. Чего им жалеть? Если наши не смогут взять города, казаки опять-таки могут расстрелять нас, хотя бы в отместку за потери в бою… Так что радоваться заранее нечего.

— А что ж, и это может случиться, — поддержал кто-то. И все опять замолкли, еще настороженней прислушиваясь к стрельбе, то совсем близкой, то удаляющейся, то снова приближающейся.

И вдруг в сумерки мы услышали, как с шумом стали открываться двери, в здание гауптвахты ворвался отряд красноармейцев:

— Здравствуйте, товарищи! Выходите! Вы свободны.

Это «Здравствуйте, товарищи!», прозвучавшее столь радостно и неожиданно, запомнилось мне навсегда.

Освобождая заключенных, красноармейцы спрашивали:

— Нет ли среди вас товарища Сильченко? — И поясняли: — Это наш комиссар. Попал в плен к белоказакам, и те, наверно, уничтожили его. Но, может, чудом он и спасся. Вот мы и разыскиваем его по всему городу.

Товарища Сильченко среди освобожденных, к сожалению, не оказалось. И всем нам было искренне жаль его.

Сразу же переменился красноармеец, которого гнали в Новочеркасск с нашей группой. Он уже не прикидывался дурачком-кашеваром, а, подойдя к командиру отряда, твердо и уверенно сказал:

— Я хочу быть с вами. Возьмите меня в свой отряд и дайте винтовку.

И тут же он перешел к бойцам, столпившимся в вестибюле здания гауптвахты.

Многие из освобожденных, главным образом жители Новочеркасска, уже ушли: им было куда идти. А куда пойдем мы ночью, в чужом городе, где еще не отгремели выстрелы?

И мы, смоляне, а также и другие, которым некуда было податься, обратились к командиру отряда красноармейцев с просьбой:

— А нельзя ли переночевать нам здесь, в этой тюрьме?

— Почему же нельзя? — весело отозвался тот. — Ночуйте! Мы ведь и сами пока останемся здесь. И охрану свою выставим, так что не бойтесь ничего.

И мы остались ночевать в тюрьме, но уже не в качестве узников, а как свободные граждане. Все это я переживал с большим и радостным волнением.

Утром вновь назначенный комендант гауптвахты выдал мне, как и многим другим, удостоверение, написанное от руки на небольшом листке бумаги. В нем значилось (воспроизвожу по памяти, поэтому, может, не совсем точно):

Дано настоящее удостоверение тов. М. В. Исаковскому в том, что, будучи приговорен к расстрелу, он находился под арестом на городской гауптвахте города Новочеркасска. Освобожден из-под ареста при занятии Новочеркасска Советскими войсками.

Удостоверение было скреплено круглой печатью.

Получая его, я спросил коменданта:

— Как же это так? Тут написано, что я приговорен к расстрелу. Но ведь меня же не судили, даже не допрашивали здесь.

Комендант ответил:

— А они никого не судили. Просто заносили в списки, кого надо расстрелять. Ночью вывозили за город и расстреливали без всякого суда и следствия. И если из ваших никого не расстреляли, то только потому, что не успели, очередь не подошла. А, в списки-то вас занесли.

Стоит ли говорить, до какой степени я был счастлив, что Красная Армия успела прийти вовремя, иначе ни меня, ни многих других уже не было бы в живых и никто даже не знал бы, где мы запропали, что с нами случилось…

Я долгие годы тщательно хранил то уникальное удостоверение, которое получил от советского коменданта городской гауптвахты города Новочеркасска весной 1918 года. Но сейчас его у меня, к сожалению, нет.

Когда началась война с фашистской Германией, Союз писателей эвакуировал меня и мою семью в Татарию — в город Чистополь. Чтобы не обременять себя большим багажом по пути следования в Чистополь (а путь этот был в то время невероятно трудным), я не взял с собой своего личного архива, ограничившись самыми необходимыми бумагами.

Домоуправление поселило в моей московской квартире неизвестную мне женщину с двумя малолетними детьми. Дома тогда не отапливались, и потому моя квартирантка поставила в одной из комнат «буржуйку». Если не было дров (а их не было почти никогда), она топила «буржуйку» сначала стульями и табуретками, а потом перешла на бумаги и книги. Вот в это время и погиб мой архив — многие рукописи, заметки, записи, письма, документы и прочие бумаги, не говоря уже о книгах. Погибло, конечно, и то редкостное удостоверение, которое хранилось более двадцати лет!

Комендант гауптвахты сказал мне и всем другим получившим от него такие удостоверения:

— По предъявлении этого в городской комендатуре дадут бесплатно по буханке хлеба и по банке консервов. Это вам на дорогу.

Действительно, мы получили и хлеб, и консервы. Довольные, можно сказать, опьяневшие оттого, что все так хорошо кончилось, отправились прямо на вокзал, чтобы как можно скорей уехать домой.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Оказалось, однако, что сразу, немедленно уехать из Новочеркасска нельзя: белоказаки хотя и были выбиты из города, но находились недалеко от вокзала, а в иных местах занимали позиции непосредственно у железнодорожной линии. Надо было ждать, пока Красная Армия не разгромит или — в крайнем случае — не отбросит их на достаточно далекое расстояние.

В здании вокзала, куда мы пришли, народу собралось столько, что нечего было и думать найти где-либо свободное местечко. Мы вышли на платформу и забрались в стоявший на путях товарный вагон, двери которого с обеих сторон были открыты настежь. В нем и расположились прямо на полу. Было нас человек пять. Остальные мои земляки отделились от нас и пошли кто куда: все они, когда увидели, что опасность миновала, перестали держаться вместе, действовать сообща. Каждый поступал, как ему хотелось.

Мы раздобыли чайник, достали кипятку и, сидя на полу, жадно поедали хлеб, только что полученный в комендатуре, и консервы. Я был так голоден, что через несколько минут банки консервов и полбуханки хлеба будто и не бывало. Но и на этом я не остановился: вскоре съел и вторую половину буханки.

Части Красной Армии пошли в наступление на белоказаков еще утром. Но так как бои происходили не в непосредственной близости от вокзала, мы, естественно, не могли их наблюдать. О них только говорили, причем разговоры были самые разноречивые, поскольку толком никто ничего не знал.

Впрочем, кто-то нам сказал, что белоказаки засели и в том небольшом поселке, который находился в двух или полутора верстах от вокзала и был расположен — если идти по прямой линии — как раз против нашего вагона-теплушки. По словам говорившего, красноармейцы должны наступать и на этот поселок.

Услышав такое, мы столпились у открытой двери теплушки, чтобы собственными глазами увидеть происходящее. И действительно, спутники мои уверяли, что видят цепи идущих вперед красноармейцев, слышат стрельбу и даже крики «ура!».

Я искренне верил говорившим, хотя сам в том месте, где предполагался поселок, видел на фоне голубого неба лишь церковь с колокольней, да еще вершину очень высокого дерева, по-видимому росшего в поселке. Слышал я и выстрелы, но мне трудно было определить, в какой стороне стреляли.

Впрочем, смотреть нам пришлось недолго. Совершенно неожиданно вражеская артиллерия начала обстреливать вокзал и даже, собственно, не вокзал, а, как нам тогда казалось, нашу теплушку: первый снаряд разорвался слева от нее, второй — справа, а третий — как раз перед самой теплушкой. Не случись недолета, снаряд угодил бы прямо в открытую дверь вагона.

Тут мы заторопились: быстро задвинули дверь, обращенную в сторону поселка, и немедленно покинули гостеприимную, но, оказывается, совсем не безопасную теплушку.

Только перед заходом солнца к перрону новочеркасского вокзала был подан поезд, на котором я и мои земляки могли уехать домой. Поезд как поезд — весь из вагонов третьего класса. От подобных себе он отличался все же тем, что многие окна были выбиты, или полностью, или частично.

Говорили, что поезд этот должен был отправиться в Москву еще неделю назад. Однако контрреволюционеры, только что захватившие тогда власть в городе, не выпустили его со станции. И вот он идет лишь теперь.

Мне это как-то особенно запомнилось: поезд опоздал на целую неделю! Я знал всякие опоздания: на пять часов, на двенадцать, на сутки, но ни разу не слышал о поезде, который опоздал бы на целую неделю. Оказывается, были и такие опоздания…