Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 85)

Я быстро встал с табуретки, чтобы широко распахнуть перед гостьей кухонную дверь. Но не успел еще взяться за ручку, как дверь раскрылась сама.

— Здравствуй! — услышал я знакомый, но — увы! — совсем не тот голос.

— Здравствуй! — неохотно и даже с некоторой досадой отозвался я.

Передо мной стояла вовсе не Христина, а всего лишь ее брат Филимон. Правда, парень он был хороший, но все же я ждал Христину, а не его.

С Филимоном я познакомился недавно, но он уже несколько раз заходил ко мне в школу. Филимон — бывший военный моряк, которого демобилизовали, и он приехал к своему отцу, леснику. Невысокого роста, широкий в плечах, розовощекий, так и пышущий здоровьем, ходил он в бушлате, в брюках клеш и черных ботинках. На голове — бескозырка с двумя вьющимися черными лентами. Было тогда Филимону лет двадцать шесть, и, конечно, не одна девушка заглядывалась на столь завидного парня, совсем непохожего на своих деревенских.

— Ты что такой невеселый? — заговорил Филимон. — А я хотел пригласить тебя к себе. Был тут на почте, ну вот и завернул к тебе… Правда, пойдем! До вечера побудем у нас, а там махнем на игрище в Высокое или в какую-нибудь другую деревню… И Христина тоже пойдет, — добавил почему-то Филимон. — Ну как, согласен?

Я, конечно, согласился. И мое недовольство, что пришел не тот, кого я ожидал, быстро улетучилось. Раз с нами пойдет Христина, чего же еще надо?

Я запер дверь большим висячим замком, и мы с Филимоном отправились.

В дом лесника я попал впервые. Дом этот стоял на большой поляне и почти у самой опушки леса. Обшитый тесом и выкрашенный краской желтоватого цвета, он казался, по крайней мере снаружи, и приветливым, и красивым, особенно когда светило солнце. Но внутри дом мало чем отличался от обычной крестьянской хаты, разве только тем, что тесовые перегородки разгораживали его на две или даже три небольшие комнаты.

Кто жил в доме лесника, я знал по рассказам, хотя ни с кем из живущих, кроме Христины и Филимона, ни разу не встречался.

Первая жена лесника давно уже умерла. От нее осталось трое детей. Самому старшему — Александру — было теперь около тридцати лет, а за ним шел Филимон и, наконец, Христина.

От второй жены у лесника родились две девочки. Одной исполнилось лет одиннадцать-двенадцать, другая — на год или на два моложе сестры.

Старший сын лесника Александр, как и Филимон, служил во флоте. Но во время войны был он неоднократно ранен и контужен, домой вернулся инвалидом. Внешне его инвалидство не было заметно, но выглядел Александр каким-то уж очень печальным. И лицо бледное-бледное. Говорил он медленно и тихо, всегда с какой-то непонятной для посторонних грустью.

А грустно ему было, несомненно, потому, что попал человек в безвыходное положение. Работать он совсем не мог, если не считать каких-нибудь мелочей, которые были ему по силам, и в тридцать лет оказался на иждивении отца. А у того у самого, кроме большой семьи, ничего не было.

В доме лесника Александр, Филимон и я сидели на чистой половине, в горнице, и говорили о чем придется. Я ждал, что, может, зайдет Христина и скажет мне хоть два слова: ведь могла же она зайти к братьям! Но Христина не заходила — по-видимому, тут были какие-то особые порядки, о которых я ничего не знал. Впрочем, нет. Один раз она зашла буквально на полминуты. Шепотом спросила о чем-то Александра и тотчас ушла. Кажется, на меня она даже не взглянула. И это, конечно, нарочитое невнимание больно укололо.

Часов в семь или восемь вечера принарядившаяся Христина, Филимон и я отправились в деревню Высокое. Христина сразу же переменилась, повеселела, начала шутить, смеяться.

И мне вдруг стало ясно, до какой степени трудно Христине жить с мачехой, как та угнетает, портит всю ее жизнь.

Игрищами у нас называли ежевечерние собрания молодежи, происходившие на святках (а святки, как известно, длились две недели). Игрища устраивались обычно в тех хатах, где были заневестившиеся уже девушки. По существовавшему обычаю, парней почему-то освобождали от этой обязанности, и на их хаты никто не претендовал.

Хаты, где шли игрища, народ переполнял до отказа. Там собирались не только парни и девушки, но и все, кому только хотелось. Немало было вездесущих мальчишек и девчонок. Могли прийти и молодые бабы, которые, впрочем, только наблюдали за происходящим, но сами участвовать в нем не могли, не имели права.

Главным на игрищах считались танцы под гармонь. Случалось, пели и песни или заводили всевозможные шутливые игры, но это уж как дополнение к танцам.

Вот на такое игрище мы и пришли втроем в деревню Высокое. Для нас, как для гостей, освободили место в углу на лавке. Я с удовольствием сел, ожидая, что и Христина с Филимоном сделают то же. Однако заиграла гармонь, девушки и парни, насколько могли, расступились, и в кругу, образовавшемся посреди хаты, начались танцы. Христину сразу же пригласили на танец, и она ушла, не успев сказать мне ни слова. Следом за ней ушел и Филимон: несколько девушек с шутками и смехом втащили его в круг, и он тоже закружился с одной из них.

Я почувствовал себя забытым в своем полутемном углу, откуда даже не мог как следует видеть танцующих, потому что между мной и ими, тесно столпившись, стояли те, кто в танцах пока не участвовал.

Сам я танцевать не умел и был убежден, что научиться не смогу: до такой степени сложным казалось мне танцевальное искусство, даже самое незамысловатое. «Нет, это не по мне», — думал я, хотя был, конечно, не прав. Я, безусловно, мог научиться танцевать, если бы раз и навсегда не уверил себя, что в танцах я полная бездарность. Но раз уверил, то вот и должен сидеть теперь в углу, никому не нужный и не интересный.

Когда закончился танец, Христина и Филимон подошли ко мне.

— Ну как ты тут? — спросил Филимон.

— Да ничего, — уныло ответил я и подвинулся немного в сторону, приглашая Христину сесть рядом.

— Нет, нет, спасибо! — скороговоркой ответила она. — Я сейчас опять пойду танцевать.

Действительно, гармонь заиграла вальс, и Христина снова ушла от меня, как равно ушел и Филимон.

В течение вечера все это повторялось, и ни разу Христина не побыла со мной хоть десять минут. Мне стало просто обидно: ведь шел я на это самое игрище вовсе не для того, чтобы одиноко сидеть в полутемном углу, я шел для встречи с Христиной, я шел на свидание… Однако, как назван один из чеховских рассказов, «Свидание хотя и состоялось, но…». И очень невеселым было для меня это «но».

Из Высокого мы вышли в двенадцатом часу ночи. Шли, почти не разговаривая.

Подул ветер, пошел снег, и на дороге кое-где уже начали появляться небольшие на́мети.

Филимон предложил остаться на ночь у них, а то, дескать, заметет тебя.

— Не заметет, — ответил я, решив, что ночевать буду в школе.

Дойдя до леса, мы распрощались. Христина и Филимон повернули вправо на боковую дорожку, ведущую к их дому. Я пошел прямо, через лес.

В лесу было затишно: стоявшие по обеим сторонам дороги высокие сосны и ели сдерживали ветер, и он не причинял никакого беспокойства. Не заметал он и дорогу. Я все время чувствовал ее под ногами — почти всюду ровную, накатанную, крепкую. Лес, по которому я шел, тянулся версты на четыре. Я преодолел его за час, не больше, и вышел на осельское поле. Тут было совсем недалеко до Оселья, но я понял, что могу легко потерять дорогу и очутиться ночью черт знает где. Дорога, ведущая к Оселью, была уже изрядно занесена, а метель все усиливалась, и ничего, кроме белого поля, я перед собой не видел. Однако шел пока благополучно: осторожно проходил участки, заметенные снегом, и опять неизменно попадал на ту же крепкую, накатанную дорогу.

Но в одном месте я все-таки ошибся. Почувствовав под ногами наметь, я стал медленно переходить ее. Но где-то, конечно, незаметно для самого себя, сделал неправильный поворот: повернул то ли слишком вправо, то ли слишком влево, и дорога из-под моих ног исчезла.

Я, однако, представлял, в какой стороне Оселье, и пошел на него прямиком, по снежной целине. Шел я, все время проваливаясь глубоко в снег. Идти становилось трудней и трудней. Сколько шел, не знаю, но, по моим расчетам, уже должен был входить в Оселье. А деревни все не было и не было.

Из-под снега то там, то здесь торчали какие-то кусты и тонкие деревца. Стало быть, шел я уже не по полю, на котором никаких кустов быть не могло, а скорее всего по лугу… Стал соображать, что делать дальше. Придумать я мог только одно: надо вспомнить, с какой стороны дул ветер, когда из лесу я вышел на осельское поле. Конечно, ветер дул справа, в правую мою щеку, отчего она, а также правое ухо замерзали, и я то и дело тер их рукой.

Вспомнив все это, я стал так, что ветер дул мне в правый бок, и решил: вот теперь надо идти все прямо-прямо, и я наверняка приду в Оселье. Так оно и случилось. Примерно через полчаса ходу я заметил впереди себя что-то темное и высокое. Подойдя ближе, сразу определил: это была хорошо знакомая ветряная мельница, стоявшая на взгорке у самого въезда в Оселье.

Минут через двадцать я уже открывал большой висячий замок, которым был закрыт вход в школу со стороны кухни. Зайдя в свою пустынную неуютную комнату, зажег маленькую лампочку и, не раздеваясь, устало сел у стола. В комнате стоял холод едва ли не такой, как на улице. Но топить печку я не стал: было уже добрых два или даже три часа ночи. Какая уж тут топка в столь позднее время!