Михаил Исаковский – На Ельнинской земле (страница 86)

Я быстро разделся и лег на жесткую, заржавевшую койку, накрывшись всем, что только можно было найти. Засыпая, думал, что зря пошел в Высокое…

И вероятно, в тот поздний час зимней непогожей ночи окончательно померк для меня облик Лесной Царевны.

ЗА ХЛЕБОМ

Поездка за хлебом, которую мы совершили вдвоем с Филимоном, была наиболее памятным и, пожалуй, наиболее значительным событием в моей жизни тех лет. Она многому меня научила, заставила серьезно задуматься над тем, что происходит в стране, и не только задуматься, но и решить, что же должен делать я сам, какую цель поставить перед собой, какой путь избрать в жизни.

…Все началось с того, что в декабре семнадцатого года житель деревни Оселье Андрей Горюнов, по прозвищу Босяк, пригнал из Курска для своих однодеревенцев целый вагон, то есть целую тысячу пудов хлеба!

Это было настолько неожиданно и казалось настолько невероятным, что поначалу этому не поверили ни в Глотовке, ни в других деревнях. И только когда своими глазами увидели, как осельские мужики везли мешки с зерном со станции Павлиново, поняли: да, это правда…

До того времени Андрея Горюнова, которому было лет около сорока, в его же деревне и за мужика не считали: так, мол, нестоящий, несерьезный какой-то, ненадежный. Когда, бывало, Андрей пытался сказать что-либо на сельской сходке, над ним только подсмеивались, и никто не слушал.

— Ну что путного может сказать Босяк, коли в голове у него только ветер гуляет?..

Это, конечно, неверно. Андрей не был ни глупым, ни легкомысленным. А насмешки сыпались на него лишь потому, что был он беден и не мог постоять за себя.

Семья у Андрея большая, и жил он крайне бедно, вполне оправдывая свою фамилию — Горюнов. Но фамилии, указывающей на горестное положение забитого нуждой, неграмотного мужика Андрея, оказалось мало: к ней добавили еще прозвище — Босяк. И это тоже за его бедность, за нужду; все ходят обутыми, и только один он босиком. Вот отсюда и пошло — Босяк да Босяк.

По мере того как шла война (1914—1918 годы), подвоз хлеба в «неурожайные губернии» тогдашней России, в том числе и в наши места, все время сокращался. А примерно к концу шестнадцатого года прекратился совершенно.

— Хлеба нет и не будет! — отвечали мужикам павлиновские лавочники. — Так что и спрашивать нечего…

Тогда-то, по-видимому, и возникло так называемое мешочничество, которое особенно разрослось летом семнадцатого и в первой половине восемнадцатого годов. Тысячи людей ехали в южные, урожайные, районы страны, чтобы привезти для своей семьи хоть три — пять пудов хлеба. Среди мешочников было много спекулянтов, наживавшихся на голоде, на горе народном. Но большинство людей ехали за хлебом все же по самой крайней нужде.

Насколько помнится, в семнадцатом году, уже ближе к осени, появился и другой способ поездок за хлебом. Та или иная деревня на сходке выбирала двух или трех ходоков, писала так называемый «приговор», в котором обычно говорилось, что мы-де, крестьяне такой-то деревни, подтверждаем, что хлеба у нас ни крошки, люди мрут от голода почем зря, и потому-де мы решили послать в хлебородные губернии таких-то и таких-то своих ходоков, которым просим оказывать полное содействие в покупке ими хлеба и отправке его по железной дороге на такую-то станцию.

Обычно редко кто пригонял вагон, а если была такая удача, то и два вагона хлеба. Чаще всего ходоки возвращались ни с чем. Тем не менее посылать их продолжали.

Андрей Горюнов вызвался поехать сам.

— Пошлите меня, мужики, — попросил он, — авось выйдет…

Мужики возражать не стали: ну что ж, мол, поезжай, если хочешь, попробуй… Написали и «приговор». Однако же денег Андрею не дали ни копейки: не доверяли ему, боялись, что пропадут их денежки… Но и при таких условиях Андрей поехал. И пригнал-таки вагон курской пшеницы. Он каким-то образом добился, что хлеб отправили без денег — наложенным платежом.

Любопытно, что Андрей Горюнов, столь быстро возвысившийся в глазах однодеревенцев и не однодеревенцев после поездки, и сам повел себя по-другому. Почувствовав, что и он не последний человек среди других, Андрей держался с достоинством, говорил уверенно и авторитетно. Он начал активно интересоваться разными общественными делами, следил за работой волисполкома, школы…

Я помню, как заходил он, бывало, в школу и спрашивал учительницу:

— Есть ли дрова-то?

И, не дожидаясь ответа, добавлял:

— А если нет, сегодня же поговорю с мужиками, привезут…

А потом Андрей пристрастился к чтению книг. Но это было уже без меня: я в то время уехал из Глотовки сначала в Ельню, а затем в Смоленск. О пристрастии Горюнова к чтению книг мне рассказывал мой школьный товарищ Петр Шевченков.

Сам Андрей читать не умел и потому в длинные зимние вечера приходил, бывало, к Шевченкову и просил:

— А ну-ка, Петя, почитай чего-нибудь!..

И тот читал, читал все, что могло оказаться под руками: и немудрый рассказик из школьной хрестоматии, и стихи И. С. Никитина, и какую-либо тоненькую брошюрку, и многое другое. Читал и «Анну Каренину» — правда, прочел он не весь роман, а лишь отрывки из него, но все же прочел.

Слушал Андрей мало сказать — с большим вниманием, скорее — с благоговением. Он, казалось, даже не дышал, боясь помешать чтецу, нарушить тишину.

А однажды, тоже зимним вечером, Горюнов, придя к Шевченкову, смущенно сказал:

— Петь, а Петь! Я прошлой ночью стишок сочинил… Запиши-ка ты его.

И Петя записал со слов Андрея Горюнова примерно следующий «стишок»:

«Вечером после ужина моя Маша села прясть лен. А мне делать было нечего, и я полез на печку спать. На печке было жарко, и часа через три, наверно, я проснулся. Вижу: лучина все еще горит, а Маша все еще прядет. Прядет и тихонько, только для одной себя, поет какую-то песню. И поет она вовсе не потому, что ей весело, а потому, чтобы сон разогнать, чтобы не заснуть ей за прялкой…

Посмотрел я на нее, повернулся на другой бок и опять заснул.

Сколько спал — не знаю. Только во сне очень уж захотел я пить. Открыл глаза, слез с печки, выпил кружку воды и опять на печь. А Маша все прядет и прядет… Прядет и прядет…

Скоро я опять заснул. А и сквозь сон слышал: Маша прядет и прядет. И никакого конца не видно.

Ох, как трудно приходится у нас бабам. Баба работает и днем и ночью. И когда она спит — уму непостижимо», — закончил свой «стишок» Андрей Горюнов. И внезапно добавил: — Вот тебе и Анна Каренина!

Андрей Горюнов сочинил и еще несколько «стишков», я читал их в записи Петра Шевченкова. Но содержание их выветрилось из моей памяти.

Андрей Горюнов зашел однажды ко мне в школу. В это время у меня был Филимон. Мы попросили Андрея посидеть с нами и в два голоса стали расспрашивать, каким образом удалось ему достать целый вагон пшеницы, достать без копейки денег.

— Да какой же может быть образ? — ответил Андрей. — Просто напал случайно на таких людей, которые помогли мне.

Этот ответ нас не удовлетворил. Нам хотелось знать все подробности. И Андрей рассказал, как жил десять дней в Курске на вокзале, как ежедневно обивал пороги Курского губпродкома, как по целым дням сидел там в коридоре, ожидая нужного ему начальника, и, наконец, как разговаривал с разными начальниками.

Но что бы ни говорили они и как бы ни говорили — жестко или мягко, сурово или не сурово, — результат был один и тот же.

— Уезжай ты отсюда немедленно, — советовали губпродкомовцы. — Ничего у тебя не выйдет: мы не в силах выполнить даже те наряды на хлеб, которые получаем из центра, от правительства. А ты хочешь, чтобы мы посылали хлеб целыми вагонами в твое Оселье! Да нет у нас такого права! Понимаешь, нет! И хлеба тоже нет. Так что уезжай!..

Андрей и сам уже решил, что уедет, хотя еще и раздумывал, куда лучше ехать — домой или попытать счастья в другой губернии.

Но когда Горюнов уходил из губпродкома, у выхода его остановили два молодых человека.

— Ты что здесь шатаешься вот уж сколько дней?.. Что тебе надо? — спросил один из них.

И Андрей подробно рассказал, зачем он «шатается». Выслушав его, один из молодых людей сказал, обращаясь ко второму:

— Может, попытаемся помочь ему?

— Ну что ж, давай попытаемся, — ответил второй.

И они условились с Горюновым, куда и когда тот должен прийти за ответом.

Не вдаваясь в подробности рассказа Горюнова — тем более что подробности эти почти совсем улетучились из памяти, — я могу лишь сказать: в конце концов Курский губпродком решил дать Горюнову для голодающих крестьян деревни Оселье вагон пшеницы. Пшеницу отправили наложенным платежом: оплатить стоимость ее должны были получатели на станции Павлиново.

Выписали и выдали на руки Андрею соответствующие документы на пшеницу — документы вполне законные, и Андрей, самый счастливый на свете человек, каким он считал себя в ту пору, уехал из Курска, сопровождая драгоценный груз и зорко охраняя его в пути.

— Кто же те молодые люди, с которыми ты встретился? — допытывались у Андрея мы с Филимоном. — Почему губпродком сначала не давал хлеба, а потом дал? Что сделали эти два молодых человека, которых ты встретил?

— Что и как они сделали, — отвечал Андрей, — я не знаю. А кто они такие, я и сам поинтересовался спросить у них. Они ответили: мы — анархисты… Партия такая — анархисты, — пояснил наш собеседник, помолчав немного. — От людей я слышал потом, что эти самые анархисты в иных местах очень вредят Советской власти. Только был я, ребята, в таком положении, что хоть в петлю полезай, — как бы оправдываясь, продолжал Андрей. — И хлеб готов был взять не только из рук анархиста, а взял бы его даже из рук самого антихриста…